Нечего и говорить, эти ночные походы я совершал лишь потому, что какая-то часть меня была влюблена в Киттредж сильнее, чем когда-либо. Поскольку я больше не изменял ей с твердой, как глина, маленькой американской мажореткой, а окружал ее целым хором женщин — латиноамериканок, и по большей части малоинтересных, — мне не было стыдно. Наоборот, все это крайне интересовало меня, ибо я исходил из того, что схожие женщины должны и любовью заниматься одинаково, и, возможно, это была неплохая гипотеза. Я даже говорил себе, что столь быстрая потеря невинности хорошо скажется на моей будущей работе в Фирме. Знание людей, в конце концов, дает возможность хорошо выполнять свою работу.
Если первоначальный период моих походов по борделям был испытанием для моей храбрости и сердце у меня отчаянно колотилось, так как я боялся, что, будучи сотрудником ЦРУ, могу быть взят в заложники, попасть в засаду и быть подвергнут пыткам, то вскоре моя тревога сменилась пониманием того, что порок и необузданность поведения несовместимы по коммерческим соображениям: нигде в мире на сильно пьяного человека не смотрят так косо, как в монтевидейском публичном доме. Если я к тому же научился подмазывать вышибалу, это лишь подтверждало, что я американец, и притом человек сведущий. Подлинной опасностью, как я вскоре обнаружил, было одиночество, коррозийные погружения в одиночество. Вскоре на меня это стало нападать посреди запоя. Была одна такая ночь в дешевом борделе под названием «El Cielo de Husar», или «Гусарский рай», ветхом и очень старом доме начала XIX века близ доков, где в нынешней гостиной, должно быть, раньше держали лошадей, и поэтому дом этот напомнил мне Конюшню в Джорджтауне. Здесь, однако, были трещины в лепнине и крысиные дыры в плинтусах, убирающиеся в стену кровати были застелены грязными одеялами, проститутки не отличались приветливостью. Я пошел туда в ту ночь, потому что настроение у меня было соответствующее, и занялся любовью с девицей кое-как, автоматически, хотя считал этот акт достаточно серьезным, чтобы платить за него (Хаббарды всегда бдительно относились к звонкой монете и хрустящим бумажкам). Обычно я выбирал женщин, которые привносили элемент искусства в церемонию святотатства и поругания вечных заповедей, — можно выманить мальчика из храма, говорил я себе, но нельзя заставить его забыть то, чему учили в Сент-Мэттьюз. Я чувствовал себя, несмотря на выпитое, бесконечно одиноким. В тот день я дошел до того, что начал думать, смогли ли бы мы с Салли Порринджер жить как муж и жена с нашим будущим ребенком, — нет, эта мысль сразу разлетелась в прах, стоило мне представить себе, как нынешний муж Салли молотит своим фаллосом ребенка по голове. Вот какие мрачные мысли владели мной, когда я наяривал девицу в «Гусарском рае». И я решил, что человек становится извращенцем, когда его плоть похожа на резину. Пытаясь вдохнуть силы в наполовину деморализованные войска моих чресел и заставить их взять еще одну высоту, я слышал профессиональные вскрики двух проституток, доносившиеся из соседних комнат, когда они кончали одновременно с клиентами или делали вид, что кончают, — в тишине южноамериканской ночи проститутка слева от меня вскрикивала: «Hijo, hijo, hijo»[120], а проститутка справа причитала: «Да, да, да». Вот тогда я почувствовал, каково это быть самым одиноким человеком на свете. С трудом взобравшись по голому холму наслаждения, уготованному мне в ту ночь, я быстро оделся, спустился вниз выпить за стойкой бара и, не допив — я явно подходил к концу моей юности, когда не допивают до конца, — вышел из «Гусарского рая» и направился в гараж, где из предосторожности оставил машину.
По пути я встретил Шеви Фуэртеса. Это было не совпадение, а просто чудо. Так мне подумалось. Его улыбка под широкими усами была как знак Провидения. Я уже не был в конце первой длинной улицы в моей жизни, а просто посреди скверного вечера, который вдруг обернулся хорошо. Мы отправились в ближайший бар выпить, а когда четверть часа спустя остатки профессионализма заставили меня немного протрезветь при мысли о том, что не стоит нам показываться вместе на публике, мы сели в мою машину и отправились в район пляжа Поситос к его близкой приятельнице, мисс Либертад Ла Ленгуа, которая, сказал он, в тот вечер, в четверг, не работала. Мне, наверное, стоило обратить больше внимания на то, как он произнес: «Мисс Либертад Ла Ленгуа».
27
12 апреля 1958 года
Поздно вечером
Дорогая моя Киттредж!
Я уже несколько недель не писал вам, но не спешу извиняться. В конце концов, вы ведь держите меня за пределами логовища Дракулы. Однако у меня есть что вам рассказать. Видите ли, я познакомился с Либертад Ла Ленгуа. С легендарной Либертад.