Судя по всему, Педро ложится на постели Либертад на живот, обнажив зад. Либертад, одетая, по выражению Шеви, «в элегантную кожу», начинает его пороть. Педро Пеонес, огромный, как морж, лежит на кровати на двух толстых подушках, так что кажется, будто лежат, как выразился Шеви, «сото dos melones gigantescos»[123], и она его легонько хлещет, останавливаясь, лишь когда в уголках его рта появляется пена. Затем она принимается его кусать — на коже остаются аккуратненькие полукружия зубов, и Педро начинает всхлипывать от боли, чувства вины и наслаждения, а она нежным голоском воркует: «Ох, Педро, mi peon, mi репе peque~no (маленький пенис), mi perdriz (моя куропаточка), mi perfidia (мое предательство), mi pergamino (мой пергамент), mi perla (моя жемчужина), mi permanganate (мой гранат), mi pevniciosa pedazo de pechuga (мой жалкий сосочек), mi culo pelado (мой голый зад), mi pepino Persa (мой персидский огурчик), mi perseguidor (мой преследователь), mi persico (мой персик), mi pezuna (мой зверь с раздвоенным копытом), mi petalo (мой лепесток), mi peoni (мой пеон), mi pedunculo (мой стебелек), mi peste (моя чума), mi petardo (мой обманщик)»; прожужжав ему этим все уши, она покусывает его щеки, хлещет его кнутом, потом наклоняется, шепчет: «Vaya con Dios, ay, ay, ay»[124] и, Киттредж, припадает долгим поцелуем к низу живота, а Пеонес, по словам моего информатора, рычит: «Madre de Dios»[125] и орошает подушки «emisiones las mas cataratas»[126]. На этом Фуэртес закончил описание процедуры.
Боюсь, он хватил через край, и я этому никак не мог поверить. Нет, говорит он мне, именно так рассказывала Либертад — он клянется в этом как мужчина, любовник и агент (так обычно он выражается, когда чем-то увлечен) и добавляет: «Вот вам подлинный портрет громилы-полицейского, мастера-бандита Пеонеса, вот как он получает удовольствие. Таково нежное, хотя и скрытое лицо нашего садиста».
«И после всего этого вы можете любить Либертад?»
«Она же рассказывает мне о своих выкрутасах. Это свидетельство любви. Вам, конечно, этого не понять. В вашей стране религиозные обряды лишены исповедальности».
Знаете, иногда мне кажется, что Шеви стал американским агентом, с тем чтобы иметь возможность держать нас в курсе своего весьма невысокого мнения об американских ценностях, нравах и морали.
Не буду дольше откладывать описание Либертад. Мы поднимаемся на лифте, звоним в ее дверь, и вот она перед нами. Я сознаю только, что нахожусь в присутствии живого существа. Она необыкновенная. Если огонь свечи светло-золотистый, то она еще светлее. Я увидел ореол платиновых волос, окружающий лицо сердечком с ямочками на щеках, ее глаза глубокой и таинственной синевы смотрят на меня, окруженные темными тенями, а рот — ах, этот пунцовый рот, чуть слишком пухлый и волевой, — словом, я смотрю на ангела с душой, похожей на соты, сладкие и алчные. Таково было мое первое впечатление. Передо мной Джин Харлоу. Затем меня поразила ее походка: ни одна женщина на моей памяти так не ходит.
«Здравствуйте, — говорит она по-английски низким, хрипловатым голосом, — проходите, пожалуйста». И ведет нас через гостиную в садик на крыше, где мы останавливаемся у балюстрады и глядим с высоты шестнадцати этажей на океан. Она проделала это стремительно быстро, словно не хотела, чтобы я видел ее лицо при свете. Возможно, она старше, чем я ожидал, возможно, лет на десять старше Мэрилин Монро, хотя по крайней мере на двадцать лет моложе Мэй Уэст, но как ходит — ни одной из этих звезд не сравниться с ней. Изящнейшие лодыжки, пышные бедра. Время затаивает дыхание, когда она начинает двигаться. Я упомянул Харлоу, Монро и Мэй Уэст — Либертад из этой команды, из команды секс-бомб, это так же верно, как то, что доллары зеленые. Доллары говорят: «Я — деньги, и всегда ими буду. Я ощутимее, чем все вы, смотрящие на меня». Так и Либертад — воплощение секса. У меня такое чувство, будто передо мной богиня, и я впервые понял, каково это оказаться в присутствии кинозвезды.
Вот только должен сказать правду. Вид этой чрезвычайно привлекательной женщины вызывает не восторг, а чувство чрезмерности. Впервые с тех пор, как я увидел вас в Крепости, я был потрясен.