Хью, однако, обладает антеннами, которые проникают бог знает в какие глубины, так что он то и дело заставлял мое сердце тревожно биться. Однажды он даже взял тот самый экземпляр «Мадемуазель», в котором лежало ваше последнее письмо, свернул его в цилиндр и этим импровизированным фаллосом стал постукивать себя по ляжке, потом швырнул журнал на пол, так и не раскрыв, и взял со столика буклет о скалолазании. Я была на волосок от гибели. У меня было ощущение, словно я попала в остросюжетный фильм. А потом Хью целый уик-энд ходил по дому с молотком и проверял все доски и планки. Можно поздравить меня с хорошим чутьем. Хвала Всевышнему, как раз за неделю до этого я подкрасила гвозди на моем плинтусе. Не могу решить, предчувствовала ли я ходы Хью или же он реагировал на микроскопические перемены в доме. Так страшно жить с человеком, у которого чутье как у кошки. И в то же время это щекочет нервы и, безусловно, помогает переносить скверный, хоть и такой мужской (фу!), запах «Курвуазье» и сигар «Черчилль» в дыхании Хью. Курение сигар — самое большое оскорбление, какое мужчина может нанести женщине. Если у вас когда-либо будет жена и вам захочется избавиться от нее, попыхтите в ее антикварной кровати одной из этих гигантских скруток табака. До чего же очевидны человеческие пороки!
Я отвлекаюсь, но эти дни я очень рассеянна. Прошло всего две недели с тех пор, как я вернулась домой, а через десять дней мы возвращаемся в Крепость, где я намерена пробыть все лето с Хью или без него. В данный момент мне необходим воздух Мэна больше, чем муж, так как — Господи! — Кристофер за мое отсутствие ужасно сдал. Он то и дело просыпался от страшных кошмаров — я думаю, это была реакция на то, что переживала его мать за тысячи миль от него, — и теперь мой мальчик стал ужасно бледным, и вид у него нездоровый, точно ему не полтора года, а десять лет и он пережил нервный стресс. Его мать тоже чувствует себя постаревшей. Работа, которую я выполняла, преподала мне один страшный урок. Все может пойти наперекосяк! Поэтому мне уже больше не доставляет порочного удовольствия прятать ваши письма в доме Хью. Слишком серьезными могут быть последствия. В результате работы над Проектом я от веры в счастливый по большей части исход перешла к ожиданию худшего.
А худшее, как я обнаружила, превращает в мусор лучшее, что в тебе есть. До чего же я была наивна, если только сейчас это обнаружила! Но все-таки обнаружила, а ваши письма, ваши любимые письма, все это время озорно согревали меня и давали моему замужеству возможность жить. Физически я всегда испытывала нечестивую страсть к Хью — я не знала других мужчин, но едва ли можно найти такого, который больше поклонялся бы фаллосу. (Он точно машина, сотворенная Богом!) Это прекрасно для такого замороженного куска стали из Новой Англии, каким являюсь я, но помимо того существуют его смердящие сигары и его ледяная сосредоточенность на чем угодно, кроме меня (пока я снова не вхожу в сферу его внимания). И эту ситуацию разбивали ваши письма, которые были нежным лекарством, поднимавшим мне настроение. Я чувствовала, что могу немножко предавать Хью, оставаясь ему верной.
Это игра дьявола. Знаете, я верю в брак. Я считаю, что обет, который даешь Богу, столь же обязательно соблюдать, как и юридически оформленные договора во всем корпоративном и индустриальном мире. Договора можно нарушать, но не слишком часто, иначе болезни общества достигают критической стадии. По аналогии я считаю, что, если нарушается слишком много обетов, Господь меньше общается с нами. Так что брак для меня священен.
Словом, я готова была сказать: «Люблю вас, и прощайте», но разве могла я так огорчить вас из-за уз, налагаемых браком, и не рассказать о том, что произошло во время работы над Проектом! Мною владеет странное чувство; я просто обязана рассказать вам нечто столь же секретное, столь же для меня важное, иначе я нарушу невысказанную клятву, которая связывает нас. Это обязательство сковывает меня не меньше, чем обет в браке. Я умудряюсь идти сложнейшими путями, верно ведь, но я очень похожа на отца: с одной стороны, стремлюсь к абсолютному познанию, а с другой — не склонна к общению. Мой отец разрешил эту дилемму, вобрав всего Шекспира в свой вместительный мозг и снобистски существуя потом за счет своего ученого достояния. Боюсь, это было довольно дерьмовое существование (прости меня, папа!), но, вполне возможно, он был способен навлекать дурные силы на людей. Говорила ли я вам когда-нибудь о том, что в Крепости есть призрак — Огастас Фарр? Он посещал меня и — этого я никогда никому не говорила — в первый раз явился в ту пасхальную ночь, когда папа читал нам «Тита Андроника»: «Лавиния же таз меж двух обрубков/Возьмет, чтоб кровь преступную собрать…»[137]