— Он безответствен. Ему бы стать бандитом. Вроде вашего головореза с Дикого Запада Билли Малыша. У него такая железная воля, что он никогда не оборачивается назад. Чем больше риск, тем шире его улыбка. Хотя коммунизм и не близок ему по духу, по темпераменту Фидель приемлет эту идеологию, ибо она провозглашает: «Воля народа воплощена в воле вождя». Это единственная роль, которую Фидель считает достойной себя. Поэтому он и снюхался с коммунистами. А в итоге стал наихудшим вариантом правителя для Кубы.
— А кто был бы лучшим?
— О, chico, я бы прежде всего сказал, что это должен быть мудрый человек, демократ, который мыслит здраво и разумно следит за сохранением извечного для Кубы баланса. В моей стране такого рода равновесие следует искать между состраданием и коррупцией.
— Тото, да это же вы!
— Я не обижаюсь. Понимания разумных форм коррупции — вот чего не хватает Фиделю. А Геваре и подавно. Они не понимают аллювиальности коррупции.
— Чего?
— Это как река течет. Река, черт возьми! Вот послушай! Я враг вульгарного грабежа. Патологическую алчность не следует поощрять. Но известная мера коррупции ко всеобщей выгоде — совсем другое дело. Люди на ответственных постах должны отвечать на подношения. Скромный ручеек помогает смыть грязь хотя бы уже потому, что оберегает от куда более опасных соблазнов. А Фидель не в состоянии понять ценность коррупции. Он слишком темен сердцем. Ошибки в оценках — чудовищные. Например, по отношению к вашим рэкетирам. — И замолчал.
— Гангстерам?
— Ну да, вашим рэкетирам. Это ведь большие люди. Они не простят Кастро потери своих казино. Это колоссальная ошибка. Фидель подпалил им хвосты, и они в ярости. Отважиться на то, чтобы перекрыть этой публике доступ к таким источникам дохода, можно только в одном случае — если ты готов физически их ликвидировать.
Мы ели и пили уже два с лишним часа, и лицо Тото стало багровым, дыхание шумным. Всякий раз, когда он затягивался сигарой, его просмоленные, как кузнечные мехи, легкие издавали утробный звук. Если уж продолжить речную тему, то его собственное дыхание, похоже, никак не могло преодолеть стремнины, и он втягивал в себя воздух со скрежетом проржавевшего насоса.
Тем не менее он продолжал говорить. Официанты стояли у дальней стены. Было уже поздно, но Барбаро махнул им рукой, требуя еще golpe. Я почему-то ощутил гораздо большую неловкость, чем могла бы вызвать обстановка.
— Мы, кубинцы, любим утверждать, что в Гаванской бухте по вечерам при свете звезд вода расцвечена всеми красками павлиньего хвоста. Трудно поверить, пока сам не увидишь. Хотя и у вас в Бискейн-Бей есть какие-то намеки на тропическую роскошь, ваши воды лишены магии нашего, кубинского, космоса. Сколько там оттенков! Какая россыпь огней — и небесных, и адских! В Гаванской бухте мы видим отражение всех наших эмоций и чувств. И начинаем понимать, что в нашем существовании благородно, а что порочно и недостойно, — мы видим великолепие и озарение, мерзость и вероломство. Мы заглядываем во все потайные уголки одиозного. Там, в Гаване, при свете звезд, мы можем наблюдать все метаморфозы, какие происходят со стихиями. — Он вдруг резко поднялся и сказал: — Я обожрался. — А когда я поглядел на него с некоторым удивлением, ожидая какого угодно, только не такого продолжения, Тото достал коробочку с пилюлями, открыл ее, не обнаружил той, что искал, среди дюжины разноцветных пилюль доброй половины оттенков вечерних вод Гаванской бухты, затем описал круг рукой: дескать, хватит, ужин окончен и мне пора класть деньги на тарелочку. — Пошли отсюда, — буркнул он.
Заметно пошатываясь, но куда более властно, чем в трезвом виде, Тото взял меня под руку, будто он вел меня, а не навалился всей тушей, ища опоры. Мы вышли из ресторана на неплохой для нашей кондиции скорости и без труда отыскали на стоянке мою машину — в этот поздний час она там стояла одна.
— Отвези меня в мотель.
Тото жил в мотеле неподалеку от моего. По дороге я ожидал, что он вот-вот рухнет. Когда же я притормозил на красный свет, он сделал отмашку — дескать, давай вперед.
— У вас прихватило сердце, — сказал я.
— Si.
— Едем в больницу.
— Далеко. — Он кашлянул. — У меня достаточно лекарств.
Когда мы добрались до его номера, он был весь в мыле словно загнанная лошадь. Наверняка был в нашем заезде момент, когда он подумал, что это конец, — так доверительно, будто я приходился ему братом, всхлипнул он:
— Ай-й-й, hermano[157]! — и ткнулся лбом в мое плечо, превозмогая боль. В комнате он рухнул на кровать, затем приподнял руку и, изобразив большим и указательным пальцами размер пузырька — совсем крохотный, — прошептал: — Нитроглицерин.
Я испугался, что вот сейчас открою шкафчик, а пузырька не окажется, но тот нашелся моментально. Надпись «Нитроглицерин» была на одном из семи разномастных пузырьков с лекарствами всех видов и размеров. Выстроившись в рядок на узенькой стеклянной полочке, они чем-то напоминали заднюю шеренгу шахматных фигур.