Хант ведь был писателем до того, как поступил в Фирму, не переставал напоминать я себе. Я чувствовал в нем романтическую жилку и способность поступать еще более неортодоксально, чем я. Поскольку одновременно он твердо держался правил Фирмы, я видел, как по-разному проявляют себя его Альфа и Омега, а этого мне вовсе не хотелось замечать. Альфа и Омега наводили меня на мысли о Киттредж. Позже в тот день, вынужденный съехать с дороги из-за обрушившегося на нее водопада дождя, я сидел на обочине, выключив мотор, и, положив голову на руль, чуть не плакал. Так внезапно на меня навалилась тоска по Киттредж. Это случалось часто. Настроение вдруг менялось, и я был в отчаянии от того, что ее нет поблизости. Я невероятно страдал от невозможности писать ей и составлял письма мысленно. Вечером, прежде чем лечь спать, я, наверно, сочиню еще одно письмо. А сейчас дождь перестал, я завел машину и снова помчался по шоссе меж указателей, белевших на солнце, как слоновая кость. Мне даже посчастливилось увидеть белоснежную цаплю, стоявшую на одной ноге среди темного болота недалеко от дороги.
<p>4</p>Майами
15 июня 1960 года
Дорогая Киттредж.
Не знаю даже, как описать то, чем я теперь занимаюсь. Множество каких-то мелких дел, причем каждое внове и прежние навыки не годятся. В худшем случае я лакей Ховарда Ханта и исполняю его капризы, а в лучшем — Роберто Чарлз, личный адъютант легендарного Эдуарде, политкомиссара предстоящей Кубинской операции, который день и ночь мотается между Майами, Нью-Йорком и Вашингтоном, а мне предписано торчать здесь и поддерживать нашу легенду, по которой Эдуарде — крупный стальной магнат, борющийся с коммунизмом на Карибах по настоятельной просьбе людей со связями на «самом-самом политическом верху». Разумеется, мы едва ли запудриваем таким путем мозги нашим кубинцам, но это распаляет их. Они жаждут видеть, что Контора — «в доле».
Ко всему прочему, Ховарду присущи совсем уж нелепые капризы. Он, например, настаивал, чтобы я взял себе в качестве псевдонима имя Роберт Джордан. «Не исключено, — попытался возразить я, — что кто-то из кубинцев все же читал „По ком звонит колокол“[144].»
«Исключено, — буркнул Хант, — только не наши парни».
Короче, сошлись на Роберте Чарлзе. Карманный мусор, кредитки и банковский счет — все появилось мгновенно. Наша Контора в Майами может штамповать всю эту мишуру запросто, так что по документам отныне я — Роберт Чарлз, прошу любить и жаловать. И, боюсь, кубинцы уже называют меня за глаза «el joven Roberto»[145].
