Таковы наши высокопоставленные соратники. Один из них — бывший председатель кубинского сената (до разгона его Батистой); другой был министром иностранных дел при президенте Карлосе Прио Сокаррасе; третий служил президентом Банка промышленного развития, но ничего особо выдающегося в них я, увы, не нахожу. Более того, подчас даже трудно представить себе, как они попали на столь высокие государственные должности.
Здесь я подумал, не пора ли поставить точку? Я знал, что все равно не отправлю этого письма, и мне было тоскливо, как человеку, танцующему в пустом зале без партнерши.
Киттредж, я попытался было лечь спать, но все напрасно. Приходится признать: в своей новой жизни я безмерно одинок. Я обитаю в захудалом мотеле, и не поверишь: того, что я плачу за номер, вполне хватило бы на небольшую меблированную квартирку в скромном предместье, но что-то во мне противится этому — вероятно, то же, что каждый раз заставляет меня отказываться от любых приглашений коллег по «Зениту». Круга общения у меня нет, и виноват в этом я сам. Мне просто лень предпринимать ритуальные попытки соответствовать, казаться светским. В Уругвае было проще. Там наша светская жизнь была более чем уютно упакована в череду посольских приемов. Здесь, в Майами, куда оперсостав Конторы слетается со всех точек на планете, а посольством и не пахнет, мы больше напоминаем переселенцев, осваивающих очередной Бумтаун. При одном заметном нюансе. Поутру все стекаются под крышу «Зенита», а вечером разлетаются по местным пристанищам — соответственно своей платежеспособности. Так что у меня дилемма — то ли начать якшаться с семейными, то ли каждый вечер надираться с такими же, как я, коллегами-холостяками. Не хочу ни того, ни другого. У семейных моментально возникнет поджидающая меня подруга жены, а подходя к дому, я споткнусь о перевернутый детский велосипед; что касается холостяцкой компании, то от одной мысли подкатывает тошнота. Слишком многие тут напоминают знакомых по Ферме — бражничать с ними по вечерам оказывалось порой куда муторнее любой работы днем.
