«Синяя Борода. Он позвонил мне в тот же вечер. Мне было слышно, как его люди празднуют победу. Он сказал, что теперь его уже не остановишь и он будет жить мечтой — именно так и сказал: „мечтой“ — о нашей встрече в Лос-Анджелесе после победы на съезде. И пригласил меня приехать туда на неделю, пока будет идти съезд.
Акустика. Небось ты обалдела от радости?
Синяя Борода. Конечно, я была счастлива от него это услышать. Душа успокоилась. Теперь я знаю, что сумею продержаться оставшиеся два месяца. И я снова чертовски уверена в себе».
Шла вторая неделя июля, и я с удивлением обнаружил, что живу не столько уже наступившим летом, сколько минувшей весной — в своем сознании я постоянно перемещался вслед за Моденой между Майами, Чикаго и Вашингтоном. Собственно, я понял, насколько отвлекся от своей жизни, лишь в тот момент, когда июльским вечером переступил порог нашего зенитского офицерского клуба и увидел на телеэкране Джона Фиццжералда Кеннеди, выступавшего перед прессой в кулуарах съезда демократической партии. Я наблюдал это зрелище как завороженный, словно оказался на спиритическом сеансе. Впечатление было такое, будто я читал роман и один из героев вдруг обрел плоть и шагнул в мою жизнь.
Именно в это мгновение я понял, что присутствие Модены на съезде в Лос-Анджелесе казалось мне не более реальным, чем подробности ее прошлой жизни, которые я еженощно так старательно пересылал УПЫРЮ.
Однако пронзительный голос Джека Кеннеди открыл для меня новые истины. Время, осознал я, это отнюдь не привольно текущая река, на ней полно вентилей и шлюзов, которые надо преодолеть, если хочешь вынырнуть к третьей неделе июля. Понадобились сутки, чтобы переварить это откровение, и лишь тогда я принялся названивать в «Фонтенбло» чуть ли не каждый час, чтобы узнать, не вернулась ли Модена. Когда на девятый вечер я наконец услышал на другом конце провода ее голос, оказалось, что она только что вошла в дверь. Уверен, она восприняла мой звонок как предзнаменование и как свидетельство моих необычайных способностей, ибо немедленно разрыдалась.
Я прибыл на место через сорок минут, и наш роман начался. Русалка на крючке? Да ни черта подобного! Если кто намертво и заглотнул крючок, так это я. Впервые в жизни я оказался в постели с такой красавицей, как Модена. Конечно, в борделях Монтевидео у меня бывали приятные минуты, которые не выкинуть из памяти, но им был неизменно присущ и коммерческий элемент, — иными словами, пока мое тело наслаждалось новым опытом, душа разрывалась на части от угрызений морального свойства: такие фантастические взлеты при полном безразличии к объекту! С Моденой же все было иначе — одной ночи хватило, чтобы влюбиться в нее без памяти. И хотя одна моя половина любила ее больше, чем другая, мое целое двигалось тем не менее в магистральном направлении. Мне казалось, что я никогда не смогу насытиться Моденой Мэрфи, и эта страсть заставила меня забыть, что я нарушаю первую заповедь Проститутки. Если в отсутствие Модены джебики запустили сюда «жучка», мой голос уже звучал на пленках ФБР. В пылу нашего первого объятия я все еще тешил себя надеждой, что они по крайней мере не узнают имени Гарри Филда. Ведь, мчась во весь дух к отелю, я успел нацарапать на листке бумаги: «Зови меня хоть Том, хоть Дик, но, ради Бога, не Гарри!» Дверь захлопнулась за моей спиной, и мы бросились друг другу в объятия, потом перевели дыхание и обнялись снова, потом целовались, потом она заплакала, и только потом, минут через пять, когда она перестала плакать и стала смеяться, я сунул ей в руку бумажку, а когда она наконец прочитала послание, то рассмеялась еще звонче и прошептала:
— Почему?
— У твоих стен есть ушки, — шепнул я в ответ.
Она кивнула. Потом ее передернуло. На лице появилась проказливая гримаска. Несмотря на поплывшую тушь и размазанную по губам помаду, выглядела она очаровательно. Ее главная прелесть была в самоуверенности, и Модена только что вновь обрела ее. «Микрофоны кругом — ну и пусть, главное — я в центре внимания!»
— Том, — отчетливо произнесла она, — давай потрахаемся.
Пройдет какое-то время, прежде чем я пойму, как редко она употребляет это слово.
Той ночью чем глубже Модена и я познавали друг друга, тем больше оставалось еще узнать. Я никогда не был так ненасытен, но ведь и никогда доселе я не ласкал ни любовницу кандидата в президенты Соединенных Штатов, ни женщину, у которой был роман с самым популярным в Америке певцом, ни ту, которой, возможно, придется лечь под звероподобного предводителя преступного мира. Ничего себе увертюра, но я не грохнулся на пороге — во мне вдруг проклюнулся циклоп по прозвищу Мародер. И тут уж я пограбил от души.
Когда все было кончено, мы спустились с небес на землю и уснули в объятиях друг друга, но около двух часов ночи Модена проснулась и прошептала:
— Я хочу есть, Том, есть хочу.
