Мы ездили на машине в Тампу и Фламинго, что на знаменитых флоридских болотах Эверглейдс. Когда мы вместе проводили день накануне ночи любви, особенно приятно было мчаться с ней в машине. Она обожала открытые машины. Их я и арендовал. У меня был кое-какой капиталец, завещанный дедом с отцовской стороны, — облигации Бангор-Сити, штат Мэн, выпущенные в 1922 году, — к которому мне дозволялось прикоснуться лишь по достижении сорока лет. Сейчас я мог пользоваться процентами, но только по-тихому, поскольку по семейному протоколу это было табу. Кто знает, почему в нашем семействе кто-то делал так или эдак? Как бы там ни было, я, внешне вполне добропорядочный Хаббард, никогда не забывал переводить проценты на свой банковский счет. И теперь былая моя бережливость взвизгивала и разражалась проклятиями в мой адрес всякий раз, как я пытался удовлетворить очередную прихоть божественной Модены Мэрфи. Я так страдал от бесконечной тяжбы между спонтанной расточительностью и генетической скупостью, что конфликт между Гарри Хаббардом и Томом Филдом, транжирившим ренту на роскошную жратву и белые кабриолеты, становился просто невыносимым.
А как Том и Мо любили кататься! Стояла жара, уже зарядили дожди, и я начал обращать внимание на небо Южной Флориды. Чудесным утром оно невесомо расстилается над тобой, его чаша пуста, и лишь бескрайняя голубизна отражается в зеркале Великих болот подобно эмпиреям американского Запада, но если земля Флориды всегда плоская, как водная гладь, у небес бывает своя топография. Водяной шквал подкатывает так же внезапно, как обласканные солнцем вершины проваливаются в черноту пропастей. Форма и поведение дежурного облака должны всегда находиться в поле зрения, иначе не успеешь поднять верх машины. Иногда облака горделиво выплывают из-за горизонта, оповещая о приближении тропического ливня заранее, а то возникают из ничего, словно крюки, готовые продырявить небо. На черном фоне атмосферной ярости штормовые тучи напирают и лезут друг на друга, меняя свои и чужие масштабы и очертания, в то время как нижняя часть картинки не меняется, лишь встречные насекомые оставляют на ветровом стекле темные плевки, и их внезапная гибель еще долго напоминает о себе сквозь лавину дождя.
Разверзлись хляби небесные — это уж точно про юг Флориды! Вот вы летите по шоссе на скорости, раза в два превышающей допустимую, и путь впереди, как длинная белая стрела, упирается в горизонт, а спустя всего несколько мгновений со всех сторон, будто великаны в капюшонах, вас обступают грозовые облака. Через десять минут сплошная стена воды вынуждает свернуть на обочину и переждать. Гнев небесный, такой же сокровенный и всемогущий, как гнев родительский, обрушивается на жестяную шкуру машины. Но вот дождь перестал, и мы с Моденой — ее головка на моем плече — снова мчим по просторам Южной Флориды.
Мы ни разу не заводили речь о том, что произошло в Лос-Анджелесе. Она никогда не вспоминала ни Джека, ни Сэма. Они будто испарились, и, учитывая глубину ее раны, я эти вопросы не поднимал. Печаль и безмолвие водили с ней дружбу. Да и я, быстро привыкнув к этому и перестав тосковать по Киттредж, мог часами ехать с Моденой в машине, не произнося ни слова. Оптимизм любовника убеждал меня, что молчание сближает нас. Я думал так до тех пор, пока не заподозрил, что даже во время любовных утех мысли Модены где-то совсем в другом месте, и вот тогда-то до меня и дошло, как много еще с нами обожаемого кандидата. Подчас где-то посередине акта я вдруг чувствовал, что Модена где угодно, только не со мной, и меня охватывала тоска, как на затянувшейся вечеринке.
Примерно в это время я получил письмо от отца, пришедшее с почтой из Эпицентра. Это было свойственно ему — при наличии множества способов связи на территории страны: по автомату в условное время, через шифратор-дешифратор, кодовый спецшунт, непрослушиваемый телефон, обычный внутренний телефон управления и прочие хитроумные штуковины — мой отец по-прежнему пользовался допотопными методами времен Управления стратегических служб. Он писал письмо, засовывал его в конверт, заклеивал липкой лентой в три четверти дюйма (по прочности не намного уступающей стали) и бросал в ящик для исходящей корреспонденции. На отпаривание такого пояса целомудрия с последующим восстановлением девственности конверта пара опытных перлюстраторов должна была, наверно, потратить не один рабочий день, но были и куда более грубые методы перехвата. Письмо привлекало внимание и могло быть попросту украдено. Ни единого раза за всю карьеру, хвастался отец, этот способ общения его не подвел, хотя нет, поправлялся он, один раз все-таки было, но тогда самолет разбился. Так что черта лысого он откажется от писания собственных писем собственной рукой и собственноручной их отправки куда полагается.
Я прочитал:
