Джанкана не был готов парировать это замечание. И предпочел сменить тему. Он вытащил воскресный номер «Пэрейд» со своей фотографией из полицейского архива и начал возмущаться: «Вы только полюбуйтесь, какого урода они из меня делают!» Розелли, разумеется, тут же подхватил: «Натуральный заговор!» Джанкана хохотнул, потом встал и ткнул Розелли пальцем в грудь: «Если хочешь знать, у них там, в этих поганых журнальчиках, есть для этого дела хмырь такой, слизняк — он у них в сортире обитает. Когда им надо, они раскладывают на полу пятьдесят моих самых отвратительных фотографий, выпускают этого гада, и он там по ним ползает, а когда находит самую гнусную, ссыт на нее. Тогда приползает вся остальная газетная погань, лизнет, нюхнет и радуется — ура, вот оно, наше сокровище! Шлеп — и напечатали. Непременно самую мерзкую».
— Да, память у вас потрясающая, — сказал отец.
— Около того, — поскромничал Мэю. — Мне эта сторона беседы понравилась. Они ребята с юмором. Траффиканте, к примеру, продолжил тему: «Представляешь, Сэм, как приятно бывают удивлены читатели, встретив такого красавчика в жизни».
— Все это, конечно, забавно, — произнес Кэл, — а что было существенного?
— Очень мало. Эта публика подбирается к предложенному втихомолку. Они не распространяются о том, что делают.
— У нас дата намечена — конец октября. Самое позднее — первые числа ноября.
— Понятно. Известная вам посылочка им передана. Они заверили меня, что за ними дело не станет. Однако подробности своего плана раскрыть наотрез отказываются. Упоминалось там о некой молодой особе, приятельнице Фрэнка Фьорини, торговца контрабандным оружием и в кубинской диаспоре фигуры довольно заметной. Похоже, год назад у нее был с Кастро скоротечный роман, и вот теперь этот самый Фьорини пытается уговорить ее слетать в Гавану, забраться к Кастро в постель и между делом сыпануть ему порошочку в стакан. В качестве запасного варианта — ресторан, где Кастро часто бывает; там метрдотель — сочувствующий нам человек. Но ничего достаточно конкретного я не зафиксировал. У нас нет тут иного выхода, кроме как полагаться на людей, которые могут быть надежными или ненадежными — это уж как им заблагорассудится. Врать не буду — операция не кажется мне добротной.
— А когда я смогу взглянуть на твоих приятелей сам? — спросил Кэл.
Договорились, что он заглянет в «Бум-Бум» завтра около полуночи. К этому времени первые дебаты между Ричардом Никсоном и Джоном Фицджералдом Кеннеди должны уже закончиться, и Мэю собирался поужинать с Джанканой.
— Отлично, — сказал Кэл, — у меня завтра днем в Майами так и так куча дел.
Что это за дела, мне, однако, он не сказал.
В ночь с понедельника на вторник, ближе к утру, когда мы с Моденой спали на нашей новой широченной кровати, раздался звонок. Это был отец.
— Меня беспокоит уровень гигиены в «Фонтенбло», — сказал он, — потому что я звоню тебе из своего номера.
— Если ты не захватил свой «клопомор», считай, что уровень инфекции близок к эпидемии.
— О, мы справимся, — сказал Кэл, но я почувствовал, как он пьян. — Все равно проще, чем вставать и топать к автомату.
— Может, позавтракаем где-нибудь вместе?
— Наступит рассвет, а меня уже нет, старина. — Он хрипло кашлянул. — Жди весточку с почтой.
И вот она, эта весточка. Содрав клейкую ленту, я прочитал:
