На этом, сын, хорошие новости кончаются. Теперь приготовься к поганым. Но сначала опишу тебе гонца. Ричард Биссел, наш непосредственный босс в эти дни, — фигура весьма внушительная. Нет, я не о комплекции. Хотя мужик он крупный, я мог бы его по стенке размазать. Биссел силен своим интеллектом. В сферах и конкретного, и абстрактного мышления он чувствует себя как рыба в воде. Ты знаешь собор Св. Иоанна Богослова в Нью-Йорке, на углу 110-й улицы и Амстердам-авеню? Наверняка бывал. Этот храм — идеальное место для медитации, ибо он грандиозен, как сама Мысль. Для меня Дикки Биссел — олицетворение этого духа. Постараюсь описать тебе его. Рост — два метра минимум, внушительный даже по нашим с тобой меркам: когда сидишь с ним рядом, он все равно кажется выше всех. У себя в кабинете он выслушивает каждого с подчеркнутым вниманием, в то время как его длинные белые пальцы медленно и тщательно разгибают и сгибают металлические скрепки. Он, повторяю, отдает собеседнику все свое внимание; его массивная голова находится где-то далеко над длинными белыми пальцами — Рик, эти белые пальцы я воспринимаю как признак породы, не удивляйся — так я это еще мальчишкой воспринимал; возится со скрепками, точно пробует на ощупь тактические ходы и оперативные варианты — маленькие протуберанцы фантазии на равнинах обыденного, или, как он сам это называет, «частности», и вот эта белая громадина, со всей своей белой интеллектуальной мощью, заключенной в белом, надменном, как верховный жрец, государственном муже, — ну типичный гарвардский декан! — огромный, учтивый, с безукоризненными манерами, — буквально парит над нами, далеко от презренной грязи наших чертовых операций. У него тонкие черты лица. Сын, он, можно сказать, красавец — точеный подбородок, абрис губ, ноздрей, разрез глаз за очками в роговой оправе.
Думаю, портрет мне удался — такого я тебе еще не посылал! Не помню, говорил ли я тебе, что в первый послевоенный год я не раз задумывался, не стать ли мне писателем, но потом плюнул. За годы в УСС накопился богатейший материал, но я решил все же не выставлять себя придурком. К тому же писатель начинает воспринимать жену как элемент повествования. Стоило Мэри заметить: «Погода вроде получше — можно бы и за город махнуть», и я уже был готов добавить: «Сказала она». В итоге я решил ограничить свое место в искусстве эпистолярным жанром, ха-ха.
