Было почти два часа, когда мы встали из-за стола и устроились у приемника, чтобы послушать Эн-би-си из Майами. Новости Фиделю переводил его врач Рене Вальехо: Кеннеди ранен в голову; ведутся поиски убийцы; убит полицейский; наконец роковая весть — президент Кеннеди умер. Фидель встал и сказал мне: «Все изменилось. Все изменится… Все придется пересматривать. Скажу вам одно: Кеннеди был противником, к которому мы привыкли. То, что произошло, — серьезно, чрезвычайно серьезно».
После пятнадцатиминутного молчания, которое соблюдали все радиостанции Америки, мы снова включили Майами — тишину прервала лишь трансляция американского национального гимна. Странно было слышать этот гимн в доме Фиделя Кастро, в окружении встревоженных лиц. «А теперь, — сказал Фидель, — надо, чтобы они быстро нашли убийцу, очень быстро, не то, вот увидите, они попытаются взвалить вину на нас».
В «Пале-Руайяль» женщина-портье плакала. В моем номере телефон, казалось, занимал больше места, чем кровать, окно, дверь или даже я сам. Я достал из глубин бумажника сложенный листок и назвал номер телефонистке отеля, которая сказала, что заокеанская линия последние полчаса accomblée[222], но она попытается меня соединить. Меньше чем через минуту раздался телефонный звонок. Меня соединяют. Линия больше не accomblée.
— Модена, — сказал я, — это Гарри.
— Кто?
— Гарри Филд. Том!
— Ах, Том.
— Я звоню, чтобы выразить тебе сочувствие.
— По поводу Джека?
— По поводу Джека.
— Я в порядке, Гарри. Как только услышала известие, приняла три валиума. Теперь чувствую себя в норме. Я еще и до этого приняла три валиума. Наверное, это к лучшему. Джек очень устал. Мне было жаль его, но сейчас, по-моему, все как надо, потому что я тоже чувствую усталость. Я понимаю, как ему требовался отдых.
— Как ты? — спросил я, словно мы заново начинали разговор.
— Отлично, учитывая границы возможного в моем положении. Но я не знаю, хочется ли тебе слушать об этом.
— Хочется, — сказал я. — Мне захотелось связаться с тобой, как только я услышал про Джека.
— Знаешь, я просто лежала здесь. И смотрела в окно. В Чикаго хорошая погода. Дико как-то, когда такое случается в солнечный день.
Я хотел было спросить про Сэма Джанкану и не решился, а потом подумал, что мой вопрос не заденет ее при том, сколько она проглотила валиума.
— А как сейчас дела у Сэма? — спросил я.
— Я с ним больше не встречаюсь. Он каждую неделю присылает мне чек, но я с ним не вижусь. Он так разозлился на меня, что я перестала с ним разговаривать. Думаю, разозлился он потому, что я стала коротко стричь волосы.
— А зачем ты стала их стричь?
— Сама не знаю зачем. Впрочем, нет, знаю. Моя подруга по имени Вилли сказала, что длинные волосы питаются за счет нервной системы и много из нее берут. Я не была уверена, что могу так растрачивать свои жизненные силы. Вот и стала стричь волосы. А потом и вообще их сбрила. Оказалось, куда проще носить парик. Думаю, я бы хорошо выглядела, если б так не растолстела. А еще на будущей неделе у меня удаляют матку.
— Ох, Модена!
— У тебя слезы выступили на глазах, Гарри? У меня выступили. Наверно, я гожусь для Книги рекордов Гиннесса. Чтоб человек плакал после трех таблеток валиума!
— Да, у меня слезы на глазах, — сказал я. И это была почти правда. Маленькое усилие, и мне не пришлось бы врать.
— Ты был такой милый, Гарри. Иногда мне казалось, что между нами что-то может быть серьезное, но, конечно, на пути всегда стоял Джек. Слишком поздно мы встретились, понимаешь. К тому времени у нас с Джеком уже была несчастная любовь. А теперь вот его нет. И это для меня не шок. Я знала, что долго он не проживет.
— Откуда ты это знала, Модена?
— Потому что и мне отпущено немного времени. Это видно по моей руке и по звездам. Я это чувствую. Я всегда знала, что быстро состарюсь. Пожалуй, я чувствовала, что у меня всего половина положенного срока.
Наступило молчание. Мне ничего не приходило в голову. Поэтому я сказал:
— Если дела приведут меня в Чикаго, навестить тебя?
— Нет, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты меня сейчас видел. Слишком поздно. Если б не было слишком поздно, я могла бы подумать о том, чтобы снова встретиться, но, Гарри, слишком поздно, я иду к концу пути. Туда, где живут тени. — Она помолчала. — Знаешь, до меня только сейчас дошло, что Джек умер. Такой красавец. И мертв. Какой же ты милый, Гарри, — позвонил и выразил сочувствие. Иначе никто, кроме меня, не знал бы, что я овдовела. В известном смысле слова так оно и есть. Согласен?
— Да, — сказал я.
— Ты хороший человек, — сказала она.
И положила трубку.
«НЬЮ РИПАБЛИК», 7 декабря 1963 года
Жан Даниель
К трем часам Фидель объявил, что, коль скоро мы ничего не можем сделать, чтобы изменить случившуюся трагедию, надо попытаться употребить время на что-то полезное. Он пожелал поехать со мной на granja de pueblo[223], где он проводит некоторые эксперименты.
