Злым огоньком в нем вспыхнула неприязнь… Где-то в самых отдаленных уголках его души шевельнулась мысль, что это не та девушка, которая ему нужна, эта хочет сделать его своим рабом… Бежать бы следовало отсюда…
Неожиданно в нем пробудилась и спесь. Черт подери, все же он решился на большое дело — вон ведь что отважился сказать: попросил ее руки! Чего еще ей надо! Он жертвует своей мужской свободой, на всю жизнь дает обет содержать ее! Ради нее он работает, все его планы — все для нее, ей на пользу, — а она еще издевается!
Сердце его ожесточилось, и он подумал: «Ну постой, я тебя проучу, только попадись мне в руки!»
«Говорю, говорю, — размышлял он сам с собой, — а зачем? Чтобы она высмеяла и когда-нибудь еще хвасталась, что и я гонялся за ней… Злая она, жестокая. Безжалостная».
Он пылал гневом, гневом самца, который не в силах схватить и проглотить свою пару, и, наверное, задохнулся бы, если бы как-нибудь не унизил ее.
Что это за черствость: он попросил ее руки — она не ответила и в каждом слове противоречит, возражает…
Значит, пусть я сгорю, пусть пропаду пропадом? И это ответ?
У кинотеатра пришлось подождать билетов; Йошка, разгневанный, с покрасневшим лицом, стоял возле девушки. Он лихо сплюнул, чтобы поднять свой авторитет.
— Умеешь ли ты так ловко плевать? — спросил он высокомерно.
И был горд своим вопросом.
Девушка оторопело посмотрела на него.
— Нет, я не умею, — проговорила она и отвернулась. — Что это? Что-нибудь новое? — добавила она чуть погодя.
Но Йошка не оставил ее в покое.
— А шить умеешь? — допытывался он, совсем как чужой с издевкой.
— Нет, — дерзко бросила девушка.
— А стряпать?
— Тоже нет.
— А штопать?
Жужика схватилась за чулок.
— А что? Разве у меня дырявые чулки?
— Да нет, так просто…
Девушка покраснела, сообразив, что ведь парень и не мог видеть дырки на чулке, дырка-то на большом пальце правой ноги.
— И этого не умею, — сказала она с вызовом.
— А что же ты умеешь?
— Ничего! Только есть да спать!
Парень смотрел на нее чуть прищуренными глазами.
Какая она гордая! Какая красивая!
— Целоваться тоже не умеешь!
— Да как сказать…
— Сама-то не поцелуешься!..
— Как это?
— Одна то есть. Только на пару.
— Подите вы к черту с вашей конопатой рожей! Оставьте меня наконец!
Йошка засмеялся от радости, что ему удалось так разозлить ее. Пусть знает, кто господин, и пусть поймет, что и он может быть таким, как она. Но тут же смягчился: разве это дело так мучить девушку, которая запуталась, словно какая-нибудь прелестная птичка в сетях, только бьется крылышками, пока совсем не выбьется из сил…
Когда девушка отвернулась, сердце у него сжалось: неужто она сможет с ним расстаться?
Он вздохнул: если бы мог, он тоже расстался бы.
Если бы мог! Лучше сейчас, чем позже! Слишком много страданий и так мало радости!
«Пропадите вы пропадом!» — неотступно было у него на уме. Такое сказать ему! И это — вместо «да»…
Тем не менее ради нее он взял хорошие билеты, потому что она была красива и нарядно одета, — не мог же он повести ее на дешевые места. За два билета он отдал половину дневного заработка.
Потом они сидели в темноте. Руки их сплелись, и Йошка все больше распалялся, чувствуя, что девушка уступает. Кровь бросилась ему в голову, и он все выше и выше сжимал руку девушки, пока добрался уже до самой подмышки и даже положил голову к ней на плечо. Но она лишь терпела это, а сама сидела так прямо, так неподвижно, устремив глаза на экран, как будто с ней ничего и не происходило.
Эта двухчасовая тишина и молчание вконец истомили их: казалось, будто два сердца варились в одном котле.
Когда они вышли, у обоих пылали лица, огнем горело тело. Вечерняя прохлада приятно освежила их.
Так же молча шли они длинными дорожками домой, только сжимали друг другу руки, и у девушки запеклись губы.
Возле строящейся мельницы они невольно пошли под лесами, и тут Йошка неожиданно обнял девушку и поцеловал ее в губы.
Девушка не противилась. Парень обхватил ее сзади и принялся целовать, но она вдруг ощутила во всем теле то недавнее чувство, которое испытала, когда у стола ее обнимал инженер…
Она тотчас же вырвалась и убежала.
Йошка бросился следом за ней, ноги у него подкашивались.
Они не издали ни единого звука, пожалуй, даже не дышали… когда Жужика вошла к себе во двор, Йошка, остановившись у ворот, смотрел ей вслед. Как красиво шла девушка, какими грациозными, мелкими шажками! В дверях она обернулась, глаза их встретились.
И она скрылась.
Йошка, шатаясь, направился домой. Он был счастлив…
Если бы он еще слышал, как мать приветливо спросила Жужику:
— Ну, да или нет?
Девушка отвернулась и, словно говоря с подушками, ответила:
— Да.
Раз уж девушка дала свое согласие, то делать нечего.
Родители, разумеется, были сильно огорчены, особенно мать, не для того, мол, она произвела на свет и вырастила такую красивую здоровую девушку, чтобы та с молодых лет повергала себя в горе, нищету и бедность.
Но что поделаешь, — хотя девушке и не следует никогда спешить, но ведь другого счастья пока и в помине нет. Да откуда быть счастью, когда она даже глаз толком поднять не умеет, идет по улице, словно овечка.
