Все умолкли. Кто же это тогда? А мать подливала масла в огонь…
— На хуторе Мароти он, может, способен. Туда этот «барчук» готов повести цыган…
— Так кто же пришел, а? — спросил опять отец.
— Твой сыночек!
Старик удивился.
— Андриш? Мой Андриш? — И лицо его засияло. — Вот это да! Сынок, что же это такое?
Тихо улыбаясь, Андриш неуклюже, как молодой медведь, вошел в комнату. На нем не было уже солдатской формы, потому что мать сберегла одежду, в которой он щеголял до армии. Где-то он раздобыл себе дорожную фуражку, и она, лихо заломленная набекрень, красовалась у него на макушке.
— Ну, мамаша, какая ваша любимая песня? — обратился он к матери. — Дайте я вам сыграю ее.
Цыганам пришлось войти в дом. Они с трудом поместились в небольшой комнате. Стали кругом — первая скрипка, контрабас, виолончель и кларнет.
— Видите ли, — проговорил Андриш пьяным голосом, расцвечивая свою речь дебреценским говорком, — у меня такое настроение, мамаша, что даже собака моя и та готова лечь у ваших ног и вам служить…
Мать еле заметно улыбнулась. На лице жены поденщика сияла радость. Все-таки жизнь становится легче, если сын тешится и веселится. Будет из него человек, пусть даже и не хозяин! Бедняк ведь все равно не копит деньгу, не думает о завтрашнем дне, не в пример богачам, которые готовы дважды есть одну и ту же пищу. Все будущее бедняка в его руках и трудолюбии. Пусть же радуется сынок, ведь он и без того немало хлебнул горя… Таким скорее полюбят его и зажиточные, а на них вся надежда. Пусть себе веселится, — он не тратит ни отцовского, ни материнского.
— Мамаша, хочу мириться! — сказал Андриш и принялся обнимать мать. — Хочу мириться со своей судьбой, а это не делается без вина…
Затем бросился к первой скрипке.
— Лади! Давай-ка, дорогой Лацика, сыграй мне такую песню, о которой ты никогда еще не слышал. Деньги мои, и, значит, я приказываю!.. Играй, да не какую-нибудь, а русскую песню, — сказал он немного погодя и начал насвистывать мотив.
Цыган-скрипач тихо подыгрывал, подбирая мелодию, и протяжная, грустная песня поплыла по комнатушке, неся с собой чужие вкусы, чужие чувства, чужие ароматы!
Для домочадцев и цыган она была странной и необычной, но Андриша песня брала за сердце, и здоровенный парень вдруг ни с того ни с сего рухнул на стол и зарыдал в голос.
Все растроганно смотрели на Андриша. Жужика подошла к брату и принялась гладить его по голове.
— Эту песню даже сынок мой напевал, — проговорил Андриш и вновь разразился еще более горькими рыданиями.
— Не печалься, Андришка, — сказал ему цыган, — я вот поговорю с господином главным нотариусом, и мы привезем тебе жену вместе с сыном.
Андриш завопил:
— Ее не надо… Жены не надо, только сына.
Наступила мучительная тишина.
— Ты не любил ее? — спросила Жужика.
Андриш промолчал.
— Любил, — буркнул он погодя, — очень даже любил, да и теперь люблю. Но она жила и думала не по-венгерски, — только скопидомничала. Жизнь с ней была мне настоящим адом… Матушка, она не понимала меня.
— Она была русской, сынок.
— Не русской. Она была моей женой! Ей следовало то же чувствовать, что я чувствую! Думать так, как я думаю!.. Как вы, мамаша… Но коли я говорил «белое», она говорила «черное»… Руки на себя готова была наложить, если я возражал.
— Ну и пусть ее!
Андриш замолчал.
— Потому я вернулся, матушка моя дорогая, что должен был бежать от жены. А не то с ума сошел бы…
— Что поделаешь, сынок, сердце, оно-то и вернуло тебя к родителям!
— Сердце вернуло, мама, но нужно было спасаться от жены. Мамаша, до самой смерти все буду оплакивать ее… Играй, играй… Да не то! Не венгерскую! А ту, русскую, которую я насвистывал…
Он снова закрыл лицо руками и принялся плакать.
Тем временем отрылась дверь и в комнату вошел Йошка.
Он начал было извиняться, но тут же с удивлением уставился на цыган, на плачущего Андриша, на курящего трубку Пала Хитвеша и на неподвижные, с ужасом устремленные на него глаза Жужики.
Появление Йошки всех смутило. Мать оторопела и отвернулась, отец опустил голову, Жужика словно застыла.
Только Андриш по-прежнему распевал русскую песню.
Йошка почувствовал, какова атмосфера в доме, и заговорил извиняющимся тоном:
— На рассвете ко мне заглянул господин Йона, пришлось пойти с ним на хутор… только вот сейчас вернулся.
С этими словами он подсел к Жужике, на ее же стул, как обычно.
В комнате воцарилась леденящая тишина. Даже Андриш и тот умолк; он совсем загоревал.
— На какой хутор? — резко спросила старуха, сидевшая на лежанке спиной к остальным.
Йошка от резкого тона смутился.
Его тоже охватило общее настроение, и он грубо ответил:
— На хутор Мароти.
Все посмотрели на парня. Даже Жужика и та отпрянула от него, как от заразного больного, которого следует сторониться. Так, значит, это правда?
Старуха встала и стремительно вышла на середину комнаты.
— Послушайте, господин Дарабош! Вот что я хочу сказать. Мне известно, что вы были на хуторе Мароти, но это нам безразлично, господин Дарабош. Наша дочь — бедная девушка, она пара бедному человеку. Мы не желаем, чтобы ваши родители потом попрекали нас.
