Наконец, с трудом пробудившись от летаргии ужаса, я пошел по следу на полу. У меня не имелось ни малейших предположений касательно личности убийцы, и отсутствие слуг для меня тоже не поддавалось объяснению. Смутные догадки велели проверить студию Марша, но прежде, чем идея должным образом оформилась у меня в голове, я осознал, что кровавые отпечатки ведут именно туда. Значит, всему виной — Марш? Неужели добела накалившаяся атмосфера Риверсайда заставила его заступить за грань?
В чердачном коридоре след сделался слабым, почти исчез, слившись с темным ковром, но я все еще мог различить странную колею существа, ушедшего из комнаты первым, — и вела она прямо к закрытой двери студии Марша, заходя под нее. Очевидно, впустив это незнамо что внутрь, дверь заперли изнутри.
С болью в сердце я повернул ручку — открыто! Застыв на пороге, я тщился в меркнущем свете дня углядеть, что за новый кошмар уготован мне. На полу без движения лежал какой-то человек, и я потянулся к выключателю, собираясь зажечь люстру.
Но когда вспыхнул свет, мой взор оторвался от пола и от того, что на нем лежало, — от того, что когда-то явно было бедным Фрэнком Маршем, — и недоуменно обратился к живому существу, съежившемуся в проеме двери, ведущей в спальню Марша. Взъерошенное, с диким взором, покрытое с ног до головы засохшей кровью, оно сжимало в руке кривой ятаган, что служил одним из экзотических украшений на стене мастерской. Но даже в этот ужасный миг я узнал в нем того, кто, как мне казалось, находился за тысячу миль отсюда. То был мой сын Деннис, мой мальчик, — некая фантасмагорическая карикатура на его родной сердцу облик.
Мой вид, казалось, вернул ему немного здравомыслия — или по крайней мере памяти. Он выпрямился и начал трясти головой, точно силясь освободиться от какого-то наваждения. Я не мог вымолвить ни слова, но шевелил губами, пытаясь вернуть себе голос. Мой взгляд на мгновение задержался на фигуре на полу перед задрапированным мольбертом — фигуре, к которой вел странный кровавый след и которая, казалось, запуталась в витках просмоленного черного каната. Очевидно, проследив за моим взглядом, Деннис на краткий миг вынырнул из морока — внезапно разразившись хриплым потоком слов, смысл коих я не сразу уловил:
— Я должен был сделать с ней это — она дьяволица! — дочерь бездны, исповедница зла — Марш знал, Марш хотел предостеречь меня — старый добрый Фрэнки, я не убивал его, хотя уже почти решился, — но нет, я пошел к ней и расправился с ней — а потом эти ее кудри…
Я с ужасом слушал, как Деннис поперхнулся, замолчал и начал снова:
— Ты не знал… ее письма стали странными, и я понял, что она влюблена в Марша, потом она почти перестала писать вовсе! Он никогда не упоминал о ней — я чувствовал, что что-то не так, подумал, что нужно вернуться, выяснить. Не мог сказать тебе, твои манеры выдали бы все… хотел сделать им сюрприз. Приехал сегодня, в районе полудня, — с извозчиком, отослал всех слуг — только работающие в поле остались, но их хижины далеко, никто не услышал бы, — велел Маккибу проведать кое-что на мысе Жирардо и не возвращаться до завтра. А неграм дал старую машину, чтобы Мэри отвезла всех в Бенд-Виллидж на выходной. Сказал, что мы все уезжаем на целый день, что обойдемся без их помощи. Посоветовал заночевать у кузена дядюшки Сципа — он содержит тот негритянский пансион…
Деннис сбился, перешел почти на шепот, и я напряг слух, улавливая его речь. Тут снова мне показалось, что я слышу этот дикий далекий вой, но в тот момент рассказ сына был для меня на первом месте.
— Увидел, что ты спишь в гостиной, решил, что не проснешься. Поднялся наверх, очень тихо, а там — Марш и эта… эта… эта женщина!
Он вздрогнул — имя Марселин почему-то не шло у него с языка. Его глаза расширились в унисон со всплеском далекого плача — и где все-таки мог я слышать этот звук, почему мне он казался все более знакомым?
— Ее не было в комнате, и я поднялся в студию. Дверь была закрыта, и я слышал голоса изнутри. Стучать не стал, просто ворвался и застал ее позирующей для картины. Нагую, но до самых пят увитую кудрями… шлющую эти овечьи взгляды в сторону Марша! Он поставил мольберт вполоборота от двери, картину я видеть не мог. Но их я застал врасплох, это точно, — Марш даже кисть выронил. Я был так зол на него. Я сказал, что должен посмотреть, что он там рисует, но он на диво спокойным тоном возразил — мол, работа не вполне закончена, дня через два лягут последние штрихи, и я смогу посмотреть. И она тоже ее не видела. Но с меня было достаточно. Я шагнул вперед, и он закрыл картину тканью — чтобы я не увидел. Драться был готов, лишь бы я не увидел, но эта… эта…
