Безумие снова вспыхнуло в глазах Дэнни, и на мгновение мне показалось, что он и на меня бросится с ятаганом. Но, выдержав паузу, он немного успокоился.
— Тот рисунок… великий Боже! Не вздумай смотреть на него! Сожги — вместе с тканью, что скрывает его от глаз, а пепел развей по ветру! Марш все знал, Марш хотел предупредить меня! Он знал, кто она такая — на самом деле! Пытался намекнуть мне еще в Париже, но ведь такую правду и словами не передать — так, чтобы кто-то поверил! Я думал, все эти слухи про нее — вздор… какой я был дурак! Тот рисунок… как же точно он ухватил суть! Фрэнк — он же гений! И его полотно — величайшее из всех, что написаны смертными со времен Рембрандта! Сжечь его — кощунство, оставить — преступление против разума! А пощадить запечатленную на ней — и вовсе смертный грех! Как только я все увидел… как только понял,
Деннису снова пришлось остановиться, и я увидел, как пот струится по его лбу сквозь брызги крови. Но через мгновение он хрипло продолжил:
— Но ничего не кончилось, пойми! Когда она сникла, все только началось! Ее ужасные волосы… я будто бился против адских легионов! Я встал ей на спину, чтобы удержаться, я хватал и натягивал… как они сражались, как много в них было жизни — своей, не зависящей от той, которую я оборвал! Я рубил их ятаганом — дьявольский труд! Жесткие, как проволока, они извивались и боролись у меня в руках… скрутились в одну жуткую ползучую гадину — и все пытались вырваться. Когда ушла последняя прядь, там, на реке, кто-то завыл… ты ведь слышишь — и сейчас этот звук не смолкает! Не знаю, кто это, но уверен — это как-то связано с ней… я как только услышал — дико испугался и разжал пальцы, и это чудовище заструилось прочь… по полу… как большая-пребольшая змея… я побежал за ней, она оставляла след из крови… но я не успел — только-только заступил на порог, а она уже набросилась на бедолагу Марша. Он так и не пришел в себя — может, оно и лучше… она сдавила его всего кольцами, как анаконда… со всей злостью и страстью, на которые была способна та, чьей частью была эта змеиная мерзость… я старался, очень старался отодрать ее, но без толку, и ятаган бы мне ничем не помог — я бы скорее порезал Фрэнка, чем ее. Те кольца сжимались все плотнее… и я слышал тошнотворный хруст костей… и все это время кто-то жутко завывал на полях. Таков был их конец… я закрыл картину драпом — надеюсь, никто не заглянет под него. Сожги этот холст, прошу. Я не смог выпутать Фрэнка из ее жутких кудрей — они въелись в него, словно какая-то щелочь, и не сдвигаются ни на йоту; ибо так змея выражает извращенную нежность к тому, кого погубила, — вцепилась крепко и никогда уж не выпустит. Тебе придется предать тело Фрэнка огню вместе с ней, но только, Бога ради, проследи, чтобы она сгорела дотла. Она — и эта картина. Во имя всего святого и дорогого тебе — избавься от них.
Может статься, Деннис рассказал бы и больше, но его в тот миг прервал новый всплеск далекого скулежа. И тут мы оба догадались, что это за звук, — переменившийся наконец ветер донес до нас обрывки фраз, которые можно было разобрать. Мы могли бы и сами догадаться, ибо часто слышали подобные причитания — то голосила у своей хижины древняя зулусская ведьма Сафонисба, преклонявшаяся перед Марселин, окончательно утверждая власть ужаса, древнего как мир и невыразимого, над всеми нами:
— Йа, йа, Шаб-Ниггурат! Йа Р'льех! Н'гаи н'булу бвана н'лоло! О бедная миссус Таннита, о бедная миссус Исида! Великий Ктулху, поднимись из-под вод и прими дщерь свою — ибо ей не жить больше, ибо она умерла! У власяных змей больше нет госпожи! О великий Ктулху! Старая Софи все знает! Старая Софи под сердцем носит черный камень Большого Зимбабве! Старая Софи, она плясала при луне вокруг крокодильего алтаря, пока Н'бангус не поймал ее и не продал белым людям на корабль! Больше нет Танниты! Больше нет Исиды! Больше нет великой колдуньи, что подольет огонь в большой каменный очаг! Йа, йа! Н'гаи н'булу бвана н'лоло! Она умерла! Старая Софи знает!
