Старик повел меня прямо к двери в конце проторенной дорожки и еще секунду возился с ржавой задвижкой. Теперь, зная, что картина столь близко, я был очень напуган, но не смел отступить, так далеко зайдя. В следующее мгновение хозяин уже вел меня в покинутую очень давно студию.
Свет свечи был очень слаб, но все же освещал большую часть основных деталей. Я обратил внимание на слуховое окно во всю крышу, на диковинки и трофеи, развешанные по стенам, — и, само собой, на огромный мольберт в центре помещения. К нему-то и подступил де Рюсси, отодвинув в сторону пыльный бархатный драп. Жестом он велел подойти; мне потребовалось немалое мужество, чтобы заставить себя повиноваться, особенно когда я увидел, как глаза моего проводника расширились в колеблющемся свете свечи при взгляде на холст. Но ничто не могло побороть любопытство — и я подошел к тому месту, где стоял де Рюсси.
И увидел все.
Я не лишился чувств, хотя мне стоило определенных усилий устоять на ногах. Слабый крик чуть не сорвался с моих губ, но, увидев испуганное выражение лица старика, я подавил его. Как я и ожидал, холст был покоробленным, заплесневелым и шершавым от сырости и небрежения; но, несмотря на все это, я различал чудовищное, потустороннее, космическое зло, затаившееся в неописуемой сцене самого болезненного смыслового наполнения, самой дикой композиции.
Все было так, как и говорил старик, — сводчатый, с колоннами, ад, потусторонний шабаш темных сущностей, — и я не в силах был догадаться, какое завершение могла иметь картина наподобие этой. Разложение только усилило крайнюю безобразность ее порочной символики и болезненного внушения, ибо наиболее подверженные влиянию времени части были именно теми частями картины, которые в природе — или в том внепланарном царстве, что потешалось над самой природой, — были склонны к разложению или распаду.
Особо, само собой, выдавался образ Марселин — едва узрев ее раздутую, обесцвеченную плоть, я задался вопросом, не имел ли ее образ с холста некой неясной оккультной связи с ее телом, погребенным в извести. Возможно, щелок сохранил труп вместо того, чтобы ускорить его распад, — но могли ли сохраниться в целости эти черные злобные очи, что обжигали сардоническим пламенем из глубин нарисованного ада?
И было в этой женщине кое-что еще — то, чего нельзя было не отметить, — может быть, имевшее отношение к желанию Денниса оборвать свой род раз и навсегда. Интересно, знал ли о том Марш, — или гений, говоривший в нем, добавил этот штрих неосознанно? Уже никто и не скажет. Но Деннис и его отец не могли знать этого, пока не увидели картину.
Ужаснее всего были струящиеся черные волосы, которые покрывали гниющее тело, но сами при этом нисколько не разрушившиеся. Все, что я слышал о них от де Рюсси, было наглядно доказано. В тех вязких, волнообразно-маслянистых, изгибающихся кольцах темной змеи не было ничего человеческого. Мерзкая независимая жизнь утверждала себя в каждом неестественным витке, и намек на бесчисленные головы рептилий на вывернутых концах был слишком заметен, чтобы быть иллюзорным или случайным.
Это богохульство притягивало меня, как магнит. Я был беспомощен — и уже не дивился мифу о взгляде Горгоны, обращавшем всех созерцателей в камень. Но худшее меня только ждало: вдруг черты страшного лица дрогнули, ожили — усохшая челюсть отвисла, явив ряды острых змеиных клыков, зрачки дьявольских глаз расширились, сами же глаза выкатились из гнилых орбит. А кудри — эти страшные кудри! Они вдруг отчетливо зашевелились, по черной массе волос прошло заметное волнение — и все змеиные головы на их концах обратились к де Рюсси и стали раскачиваться угрожающе, будто в преддверии молниеносного броска!
Рассудок окончательно покинул меня, и прежде чем понял, что делаю, я выхватил свой походный револьвер и разрядил весь барабан в омерзительное полотно. Оно тут же перестало существовать как единое целое — даже рама слетела с мольберта, громко ударившись о пол и взметнув многолетнюю пыль. Но хоть один ужас и был разбит вдребезги, другой мгновенно возник передо мной в образе самого де Рюсси. Казнь картины, свершившаяся на его глазах, заставила его завопить зверем — и это было ничуть не менее ужасно в сравнении с канувшим с глаз адским пейзажем.
— О Господи, что ты наделал!
Выкрикнув эти слова, сумасшедший старик схватил меня за руку и потянул прочь из комнаты, а затем — вниз по шаткой лестнице. Посреди всей этой суматохи он уронил свечу, но, к счастью, близилось утро, и слабый серый свет просачивался сквозь запыленные окна. Я постоянно оступался, но мой провожатый ни на секунду не замедлил шага.
