Через три или четыре мили меня окликнул местный фермер — добродушный мужчина средних лет. Обрадовавшись возможности спросить дорогу, я притормозил, хотя и понимал, что представляю собой довольно странное зрелище. Мужчина охотно объяснил, как доехать до мыса Жирардо, и поинтересовался, откуда я еду в столь ранний час да в таком плачевном виде. Я, даже не пытаясь придерживаться правды, сказал ему, что ночью попал под дождь и нашел пристанище на ферме неподалеку, а с утра долго плутал в зарослях бурьяна, пытаясь разыскать автомобиль.
— На ферме, значит? — удивился встречный. — Интересно, на чьей бы это? В той стороне, откуда катите, нет никакого жилья аж до самой плантации Джима Фарриса за Баркерс-Крик, а до нее — миль двадцать ехать, никак не меньше.
Я вздрогнул, гадая, что за новую тайну знаменуют его слова, и спросил, не позабыл ли он про большой обветшалый особняк с воротами на дорогу.
— Ну вы и припомнили — верно, бывали здесь раньше? Так того дома ныне уж нет, в огне канул — лет эдак пять-шесть тому назад. Ох и странные же слухи о нем ходили!
Невольно встрепенувшись, я поинтересовался, какого рода были те слухи.
— Ну, звалось то поместье Риверсайд, держал его старый де Рюсси. Пятнадцать-двадцать лет назад там целая драма разыгралась. Сын старика женился за границей на иностранке. Уж больно многим в здешних краях она пришлась не по душе — манеры чудные, вид загадочный весь такой. Потом молодые внезапно взяли да уехали, а после старик сказал, что сын погиб на войне. Но послушать негров — так соврал старик. На самом-то деле, говорят, сам он в девицу ту и влюбился. Но она ему, понятное дело, отворот дала, а он от ревности совсем сбрендил и порешил ее на пару с сынком своим. В доме том, вот те крест, змея завелась — большая такая, черная, что смоль. Ну, можете мне не верить, конечно… но одно точно — Риверсайд сгорел, и старика де Рюсси с тех пор никто не видывал. Тоже, видать, в том огне костьми лег. Там ведь все сухое было, трухлявое — оно и немудрено, и дождь не уберег; а когда случилось это, я как сейчас помню, утро стояло сырое, пасмурное, опосля ночного ливня — ну совсем как сейчас… Сами-то что об этом думаете? По всему, не впервой вам слышать про Риверсайд. А историю про отца и сына де Рюсси слыхали раньше? Как по-вашему, что-то было неладно с девицей, на которой женился юный Деннис? Чураться-то ее все чурались, а вот почему — а поди теперь разбери…
Мои разбежавшиеся мысли никак не могли обрести должный порядок. Значит, поместье Риверсайд давно погибло в пожаре? И где же тогда, скажите на милость, провел я эту ночь? И этот волос на моем рукаве… короткий седой стариковский волос — откуда бы ему взяться?
Я уехал, так ничего и не рассказав фермеру, но вскользь упомянул, что пересказанная им байка о ревности едва ли имеет под собой реальные основания. Если верить ближайшим источникам настрадавшегося семейства, беда пришла в Риверсайд вместе с Марселин. Жизнь в Миссури испортила ее, и лучше бы Деннис никогда на ней не женился.
На большее я не стал намекать, полагая, что де Рюсси — с их щепетильной фамильной честью и высокой чувствительной натурой — едва ли одобрили бы мою досужую болтовню. И незачем давать их соседям новую пищу для диких домыслов о природе бросившего тень на незапятнанный доселе род зла — пусть хотя бы имена мертвых останутся чисты.
Было бы неправильно допустить, чтобы люди в этом краю прознали о том ужасе, что не смог до конца рассказать мне мой странный ночной хозяин, — об ужасе, который он, как и я, познал в деталях утраченного ныне шедевра злополучного Фрэнка Марша.
И уж совсем некрасивая ситуация сложилась бы, узнай они все, что супруга наследника Риверсайда — Медуза Горгона, чьи наделенные колдовской жизнью кудри даже теперь, почти уверен, шевелятся в своей известковой могиле, опутав скелет одного одаренного художника, — имела весьма слабое, почти незаметное, но не укрывшееся от зоркого взгляда гения родство со своей почитательницей из Зимбабве. Ничего удивительного не было в том, что шаманка из туземного племени так боготворила ее — ведь в жилах Марселин в обманчиво незначительной пропорции текла африканская кровь.
Когда закрыт главный проезд в Ратленд, путникам ничего не остается, кроме как ехать в Отплесье через болотистую пустошь. Пейзажи кругом — подчас загляденье, но в последние годы маршрут забросили. Здешние края тем мрачнее, чем ближе к Отплесью, и проезжающие мимо фермерского дома на северном холме с плотно сомкнутыми ставнями или мимо того же старинного кладбища в стороне южной терзаются некой неизъяснимой тревогой. Оно-то и немудрено — по кладбищу тому частенько бродит жуткого вида седобородый деревенский дурень, беседующий с обитателями иных могил что с живыми.
