За славой я уехал в столицу. Поступил в Театральный институт. Меня переполняли амбиции, я был уверен: пройдет год – и газеты передерутся за право взять интервью у молодого актера…
Я получил свою первую роль в сериале про ментов, зато на центральном канале. Роль эпизодическая: мне выпала честь заправить автомобиль главного героя. Свою реплику я оттачивал, как монолог Гамлета, повторял ее на все лады, ища нужную интонацию: «Бак полон!», «Бак полон!»…
Не забуду, как обратился к режиссеру: «Простите, вы не могли бы в двух словах объяснить мне характер моего персонажа?» Режиссер посмотрел на меня пристально и сказал: «Вы – заправщик. Большего от вас не требуется».
Это и был пик моей телевизионной карьеры. С театром тоже не заладилось, хотя там я нашел Аню, жену. Аня работала костюмером и мечтала покончить с собой. У нее был подробный список вариантов ухода из жизни, и иногда, занимаясь со мной сексом, она размышляла вслух: «Газ или бритва?» Ее папа наполнил сковородку боевыми патронами и жарил их на медленном огне, приблизив к печке висок. Аня, еще школьница, заглянула на кухню и спросила, что он готовит. Тут-то один из патронов и выстрелил. Папа скончался в больнице пять месяцев спустя.
Аня была странной – это вы уже поняли, – но я ее любил. Я старался занять ее мысли чем-то светлым: моими будущими ролями, нашими будущими детьми. Она между делом интересовалась, как я отношусь к двойному самоубийству.
Чтобы сводить концы с концами, я устроился официантом в придорожную забегаловку, где на меня ежедневно орали пьяные посетители. Временная подработка превратилась в основное занятие. Вместо того чтобы умереть, Аня бросила меня, переехала жить к престарелому, но орденоносному трагику.
Я потерял все, и ночами Махно смотрел на меня с тяжелой неприязнью и говорил куда-то в сторону: «Расстрелять к чертям собачьим!»
Я стеснялся признаться себе, что проиграл, что не стану актером и пора попробовать себя в чем-то другом. Если бы не мамина болезнь, я бы горбатился в закусочной, а по выходным торчал у подъезда актера, поджидая Аню.
В двадцать семь я вернулся в родной город. Прежде мама сама навещала меня в столице, так что я не был дома девять лет.
Здание на Строительной произвело гнетущее впечатление. Испарилась царственность, былое величие. Дворец оказался бараком, нуждающимся в капитальном ремонте. Исчезла табличка, хвастающаяся знаменитым квартирантом. Призраки – если они и существовали – съехали вслед за большинством жильцов, и пять из восьми квартир пустовали – теперь навсегда.
Шанс продать жилплощадь равнялся шансу найти слепого и сумасшедшего человека, мечтающего о доме, готовом под снос.
Но мать не собиралась переезжать. Она любила эти столетние стены и говорила, что они переживут и ее. Она не ошиблась.
За месяц до ее смерти я провел в дом Интернет, и она попросила включить сериал, в котором я снимался. Она хотела еще раз увидеть звездный час сына. Сериала в Интернете не было.
Мама умерла во сне.
С тех пор прошел год. Я устроился на непыльную «телефонную» работу, рассказывал оптовым клиентам о преимуществах наших пластмассовых ведер над прочими пластмассовыми ведрами. Развлекаясь, копировал голоса звезд. Клиенты не замечали подвоха. То ли не знали Виторгана и Евстигнеева, то ли я правда был фиговым актером.
Ежедневно я возвращался в скрипящий, осыпающийся дождевой водой дом и надеялся, что его признают аварийным, а меня переселят в одну из безликих новостроек.
Как-то, проснувшись, я вышел на махновский балкон с сигаретой в зубах и увидел расставленную во дворе мебель, рабочих, заталкивающих в грузовик сервант. Стояло чудесное сентябрьское утро, я подумал, что синоптики, пророчившие дождь, опять ошиблись.
Солнце согревало потрескавшийся фасад доходного дома, по крыше лениво перемещались коты. Лето вернулось, но вместо радости от встречи я почувствовал горечь, и виной тому была мебель, грузовичок, сосед с коробками в руках.
– Дядь Миш, вы что, съезжаете?
Сосед, когда-то чинивший мой трехколесный велосипед, поднял голову. Улыбнулся мне.
– Да, – сказал он с облегчением человека, покидающего тюрьму, – дочь вышла замуж, а мы к ней перебираемся.
Что я мог сказать? «Везет же некоторым»? Или вот: «Не бросайте меня!» Балкон стал палубой стремительно погружающегося в бездну корабля, а я превратился в капитана, любующегося пресловутыми крысами. Крысы – это всегда те, кто умнее и удачливее.
– Ничего, – угадал ход моих мыслей дядя Миша, – и ты скоро съедешь. Жить-то нашей крепости считаные месяцы.
Он похлопал по стене, как хлопают старую собаку.
– А вы с актрисой вдвоем на весь дом остались. Берегите его.
Я поежился. Не желал я беречь груду кирпичей. Детство, Нестор Махно, мамина привязанность к этому месту – да катись оно к чертям! Не о такой я жизни мечтал. Совсем не о такой.
Я вышел купить молоко и хлеб. Во дворе задержался, чтобы перекинуться еще парой слов с соседом.
– А что за актрису вы имели в виду?
Он непонимающе заморгал.
– Ну, вы сказали, я остался с актрисой. Это с кем, с тетей Катажиной, что ли?
