Я остановился у дверей, озаренный идеей: отдать ей свой фонарь. Повернулся и успел заметить, что Пьетрас поднесла руку ко лбу – жест человека, которому явно нездоровится. Она убрала руку, перехватив мой взгляд, и выпрямилась, но я сказал:
– Катажина Романовна, разрешите мне вызвать скорую.
– Вот еще! – скривилась она. – Я не настолько выжила из ума, чтоб довериться нашим врачам. Просто проводите меня к креслу.
Я взял ее под локоть. Она была невесомой, как мама перед смертью. И пахла французскими духами.
В гостиной было уютно. Множество книг, написанных маслом пейзажей, сувениров. Актриса опустилась в кресло, и я решил, что ей неловко за ее дряхлость. Скрывая смущение, она громко сказала:
– Зажгите, наконец, свечи! Хватит уже этой темноты!
Я чиркнул спичкой, пять свечей в массивном подсвечнике разогнали тьму.
– Принести вам таблетки?
– Да, – буркнула она в платок, – в серванте, слева.
– Но здесь только вино.
– Тащите его сюда!
– Я не уверен…
– Позвольте мне быть уверенной. По праву старшинства. Бокалы в ящике.
За окнами небо громило землю, и дом отчаянно скрипел на ветру, а я разливал в бокалы дорогое вино.
– Я буду признательна, если вы посидите со мной полчаса, – сказала она, и акцента в голосе стало больше, а командных ноток меньше.
– Почту за честь.
– Вы курите? Хорошо. Закурите.
– Здесь? – удивился я.
– Да. Здесь. Курите же.
Озадаченный, я прикурил сигарету. Катажина втянула ноздрями дым и усмехнулась:
– Мой покойный муж курил в квартире. Мне иногда недостает этой вони.
На стене висел портрет мужчины с белоснежной хемингуэевской бородой.
– Это он, ваш муж?
– Да. Третий по счету. Из-за него я переехала сюда. Я всегда переезжала за своими супругами на край света. Одна цыганка предсказала моей маме, что у меня будет четыре брака. Так что еще все впереди.
Она засмеялась мелодично и заразительно.
– У вас есть дети? – спросил я.
– Трое. Петрас, Александр и Марта. Они умерли до рождения, и я бросила попытки.
Катажина продолжала улыбаться, но зрачки затянул туман.
Я поерзал на стуле. Я боялся, что следующий вопрос повлечет за собой новые тяжелые воспоминания, но не мог не поинтересоваться:
– Почему вы перестали играть?
– О! – К ней вернулась жизнерадостная беспечность, редкое качество для людей ее возраста. – Какой скучный вопрос, молодой человек. Спросите лучше, зачем эти дряхлые развалины до сих пор мозолят глаза бедным зрителям. Возможно, бумага и выдержит все, но целлулоид такими качествами не обладает.
Я кивнул понимающе. Отпил из бокала превосходное вино, смешанное с огнем свечей. Было что-то сказочное в этой ночи, и чем громче выл ветер на улице, тем комфортнее я себя ощущал внутри. Подобные эмоции возникали у меня за чтением Диккенса или в детстве за чтением Туве Янссон.
– Хотите, – произнесла задумчиво Катажина, – я расскажу вам про самый удивительный дождь, под который я попадала?
– Очень хочу, – пылко ответил я.
– Но начать придется издалека, – с притворной виноватостью сказала она, а я устроился поудобнее. Свечи бросали на ее лицо оранжевые отсветы, и мне на секунду померещилось, что напротив сидит девушка, красивая и сильная. То ли популярная польская актриса, то ли дочь партизана, жаждущая возмездия и справедливости.
– Впервые я увидела море в одиннадцать лет. Моей беременной маме цыганка нагадала, что дочь ее умрет в соленой воде. Та же цыганка, которая слегка ошиблась по поводу мужей. Мама тогда не знала, что ее дочурке суждено закончить жизнь в протекающем бараке. Мама была суеверной и оберегала меня от предсказанного несчастья. Но однажды она сдалась, сломленная здравым смыслом, и благословила меня. Я сразу влюбилась в море. Я не видела ничего более совершенного и потрясающего. Я помню ту встречу, будто она была вчера. – Пьетрас подняла руку, пошевелила пальцами, рисуя водную гладь. – Я знала, море нравится всем – ну, всем, кроме моей мамы. Но мне показалось, что и я тоже понравилась морю. Что оно ждало меня. Я предпочитала проводить дни наедине с ним, не нуждалась в иной компании. Море было для меня одушевленным существом, я делилась с ним своими секретами и мечтами. И волны преданно терлись о мои ноги.
