– Как культурно! – проворчала толстоногая, средних лет санитарка Люба. Указала на пустую койку.
– И потише, пожалуйста. Больные отдыхают.
– Нем как рыба!
Мужичок – спортивные штаны, вязаный свитер, квадратная челюсть в щетине – бросил клетчатую сумку на тумбочку и подбоченился.
Оглядел углы в грибке, замшелые синие трубы, трухлявый подоконник, и заключил:
– Как дома, а дома – хоть стреляйся.
– Не нравится – выписывайтесь, – буркнула Люба, застилая постель.
– Я очарован.
Санитарка кое-как запихнула волглую от сырости подушку в наволочку и утопала, виляя гузном.
– Ай, какая женщина! Убиться можно! Алла люби ее в рот Пугачева.
Мужичок живо пересек палату и протянул Катышеву мозолистую ладонь. У мизинца не хватало одной фаланги. В кучерявых волосках синела блеклая татуировка «КЛЕН».
– Алик.
– Валентин.
Катышев моргнуть не успел, как товарищ по несчастью подхватил его книгу.
– «Так говорил Заратустра». Цикаво?
– Ну… – неуверенно замычал Катышев.
– Дашь потом полистать.
Алик двинулся к койке – устраиваться.
Катышев попытался читать («Опьяняющая радость для страдающего – отвратить взор от страдания своего и забыться»), но Алик запел.
– Эх, гуляй, мужик, пропивай, что есть…
Он грохал дверцами тумбочки – на внутренней их стороне кто-то выцарапал черточки – дни до выписки.
– Нормуль. Очухаюсь, и в самоволку пойду. Тут имеются красивые сестрички? Или, как эта, все?
– Алена – симпатичная.
– О! Трахнем-подружимся.
Завоняло чесноком.
– Моя ж ты лапочка, – Алик оценил содержимое полулитровой банки и сунул ее в ящик. – Супруга, говорю, у меня – золото. Ну как супруга? Подруга дней суровых. Кандидатура жены утверждена рейхсфюрером. Ты сам-то женат?
– Нет.
– И правильно. Нехер.
Он извлекал из сумки кроссворды, тапочки, тельняшку, кипятильник, какие-то мази.
– Давно тут?
– С понедельника.
– Связки?
– Мениск.
Катышев потрогал перебинтованное колено. За тридцать лет он толком ни разу не болел, даже гриппом, и вот досада – в парадной, на ровном месте, споткнулся и полетел с лестницы. Повреждение заднего рога мениска. Кто знал, что у него рога имеются?
– На льду поскользнулся, – соврал Катышев.
Алик вдруг освирепел.
– Да потому что суки! – Он грохнул кулаком по изножью кровати. – Градоначальники херовы. Полгорода снегом замело. Завалы до крыш. А они в ус не дуют. Где песок? Где машины снегоуборочные? Им насрать, Валера.
– Валя, – поправил Катышев.
– Насрать им. Знаешь, кто самый богатый человек в мире?
– Рокфеллер?
– На!
Валик рубанул ребром ладони по сгибу локтя, отмеряя.
– Черномырдин, прикинь! Он в рейтинге каком-то америкосовском спалился. Они, суки, нас Клинтону в рабство продадут. Землю толкнут за копейки, а нас – батрачить заставят, помяни мое слово. К двухтысячному году тут ничего русского не останется. Будут нам пайки с вертолетов сбрасывать. Как в блокаду.
Катышев не разобрал про вертолеты, американский паек и блокаду. Энергия нового соседа начала его утомлять.
«Не похож он на хворого».
Еще посетила мысль – предупредить про третьего обитателя палаты. Чтоб шумный Алик был готов.
Катышев покосился на койку сбоку, на потрепанный замшевый рюкзачок и глиняную кружку, из которой Китайчонок попивал пахнущую травами бурду.
– Жалко, телика нет.
Под весом соседа заскрежетали пружины.
– Слушай…
Перебивая, открылась дверь. Коридорный сумрак пополз в палату. С ним явился Китайчонок. Подволакивающий ногу, желтый как канарейка, до безобразия худой. Лет ему было около двадцати, точно не скажешь из-за слипшихся волос, вечно падающих на лицо. Босые пятки пошлепали по полу. Больничная роба висла на костях морщинами шарпея. Гипс словно панцирь, левая рука придавлена к груди.
Притихший Алик смотрел на пацана, вскинув бровь.
Пациент поступил в лечебницу позавчера. От Алены Катышев узнал, что обнаружили его в приемном покое, замерзшего, полуголого.
– Доктор осмотрел – перелом ключицы. Паспорта нет, лопочет на своем. В рюкзаке – ножик, ножницы и напильник. Ну, ментам позвонили, они приезжать отказались. Мы его оформили.
Люба уточнила по секрету, что найденные при досмотре замшевого рюкзачка десять долларов присвоил врач.
Парень мог быть и вьетнамцем, и корейцем, но персонал прозвал его Китайчонком. Он послушно выполнял требования врача, исправно ел казенные харчи, запивая травяным отваром из термоса. Днем молчал, а говорил во сне, бормотал и стонал. Язык чужой, птичий.
На соседа не посмотрел ни разу, да и Катышев не стал устанавливать контакт с бродяжкой.
Хотелось провести неделю в спокойствии, за книгой. Отдохнуть от людей.
– Так-так-так.
Алик поскоблил ногтями подбородок.
Китайчонок забрался на койку. В его руках Катышев заметил букет капельниц. Никак подобрал в реанимационном отделении – этого добра там навалом. Сосульки волос болтались у крысиной физиономии.
– Братан, – повысил голос Алик. – Тебя здороваться не учили?
Ноль реакции. Рот Алика искривился раздраженно.
– Ухи заложило?
– Он не понимает, – вступился Катышев. – Малахольный.
– Так малахольных надо отдельно от нормальных лечить.
Алик, не смущаясь, стащил штаны с трусами, надел полосатые шорты и плюхнулся в кровать.
