Лена ушла. Пришел и ушел Алик. Пришла медсестра Алена. Палату кварцевали. Пришла Белова с интерном.
Китайчонок методично плел узлы. Он раздобыл реактивы для анализа мочи, чтобы выкрасить отдельные трубочки в ярко-красный. В пальцах формировался клубок из капельниц.
– Опа! – Алик водрузил на тумбочку бутылку водки. – Извольте свою посуду!
Катышев собирался отказаться, но в колене затлели раскаленные угольки.
«Черт с ним. Спиртное заглушит боль».
Пили, сгрудившись у подоконника, заедали сладкими морщинистыми яблоками. Водка была теплой, гадкой. Тень Китайчонка – в два раза больше хозяина – вздымалась по стене к потолку.
– Четыре чечена, – вещал Алик, – ездят по городу в «Жигулях» с тонированными стеклами. Паркуются возле детских площадок и крадут карапузов.
– Зачем? – спросил Катышев, блаженно улыбаясь. Никак не удавалось уследить за ходом мыслей собутыльника. Алик резво перескакивал с темы на тему.
– Я из финнов вообще-то. Деда репрессировали в тридцать шестом, – он икнул и свистнул Китайчонку: – Э, бухать будешь?
Колобок из трубочек рос. Ни гипс, ни падающие на глаза волосы не мешали парню творить.
– Сука, – Алик звякнул алюминиевой кружкой. – Давай его замочим.
– Не надо никого мочить. Идем покурим.
Этаж был пуст, в пустых палатах гуляли сквозняки, пороша стелилась по пустому двору.
– Как сдохли все, – прокомментировал Алик. Сложил лодочкой ладони, подкуривая себе и соседу.
Помолчав, Катышев спросил:
– Ты что здесь делаешь?
– Лечусь.
– От чего?
– От смерти, – Алик невесело фыркнул. – Сегодня, брат, без инвалидности никуда. У меня ж дети. Манал я всем алименты палить. А моджахедов видал? То-то же. Мне, Валь, подыхать неохота. Пусть щеглы воюют, а мне тридцать восемь весной. Надобно перестраховаться.
Он грохнул кулаком по подоконнику. Пепельница – банка из-под какао – подпрыгнула.
– Я знаешь сколько отвалил за этот стационар? На Мальдивы слетать можно. – Он сплюнул и добавил: – Между нами.
– Да понятно.
– Варварская игра, – Алик пошатнулся пьяно, – дикая местность. Меня тянет на родину.
Он пошел к палате, а Катышев спустился в вестибюль и воспользовался телефоном-автоматом. Звонил сотруднице, с которой частенько пил кофе. Все планировал в кино позвать, но тушевался.
«Привет, это я, Валя».
«Доброй ночи, ты не спишь?»
«Здравствуй, я тут решил…»
После десятого гудка он повесил трубку и поковылял в травматологию.
Душ, перевязочная, манипуляционная. Кадки с цветами. Переплетающиеся тени.
В палате Алик душил азиата. Зажал ему рот ладонью, прищемил двумя пальцами нос.
Паренек изгибался дугой – насколько позволял гипс.
– Ты чего? – сказал настороженно Катышев.
– Ничего.
Китайчонок сучил грязными пятками.
– Отпусти, – Катышев стиснул костыль.
– Да я прикалываюсь, – Алик поднял руки в примирительном жесте. Поинтересовался у кашляющего Китайчонка: – Ты в норме? Он в норме. Вопросы есть? Вопросов нет.
Алик двинул к койке.
Катышев забрался под одеяло и уставился в телевизор. Голова кружилась от выпитого. По Первому каналу шли новости. Диктор говорил о существах, которые явились из тайги и уничтожили город Рыбинск.
Катышев моргнул сонно.
«У нас же нет телевизора».
Экран замерцал и исчез – там была лишь растрескавшаяся стена.
Катышев задремал. Ему приснился Китайчонок, плетущий узлы, но не из капельниц, а из лозы.
Больница была затянута его паутиной. Хитрые узоры сводили с ума.
Катышев подумал, что это не просто петли, что это письмена и написано здесь все про него, про Катышева.
Он проснулся на рассвете. Мгла мазала пеплом убранство палаты. Колено упиралось во что-то твердое. Катышев заворочался.
В одной с ним койке лежал Китайчонок. Лицом к лицу, телом к телу. Сальные волосы щекотали ноздри.
Кожа Китайчонка была холодной и липкой, словно Катышев обнимал сырую рыбу.
Азиат открыл глаза – черные, без белков, – и ухмыльнулся.
Катышев выпрямился в постели. Проснулся по-настоящему.
«Кошмар. Это просто ночной кошмар».
Утром не было ни медсестры с кетановом, ни поварихи с завтраком, ни обхода. За окнами торжественно падал снег. Больница скрипела на ветру суставами.
В углу нахохленный Китайчонок лепил ком из трубок, розово-красный, величиной с яйцо страуса.
Его сосредоточенность вызывала у Катышева чувство тревоги, смущения. Словно в трансе, Валентин Катышев вспомнил постыдные моменты из жизни: преждевременную эякуляцию; водителя маршрутки, наоравшего при толпе пассажиров за то, что Катышев излишне громко хлопнул дверьми; щенка, которого он, пятиклассник, гладил, а потом выронил из рук, полагая, что щен приземлится на четыре лапы, как кошка, но бедолага ударился животом об асфальт и скулил. Он вспомнил мать, заставшую его за мастурбацией. Хулиганов, унизивших при самой красивой девочке в классе. Привод в милицию.
Майю, убиравшую в доме и нечаянно разбившую фарфорового китайца – любимую статуэтку покойной мамы Катышева.
Непрошеные образы роились в голове, вытесняя боль.
– Мертвые с косами стоят – и тишина.
Алик переступил порог, хмурясь.
– Ну что там? – спросил Катышев, сунув под мышки костыли.
– Никого.
– Ты проверял первый этаж?
