Даша, уловив душевное состояние мужа, избавила его от расспросов. Молча они легли в постель. Он обнял ее, поцеловал в затылок. Она нежно и преданно коснулась губами его кисти.
– Пусть нам не снятся сны, – прошептала она.
Но сны – по крайней мере, ему – приснились.
Он стоял на лесной прогалине, и сосны взмывали вверх, образуя что-то вроде колодца, в горловине которого полыхала кроваво-красная планета. Она освещала потусторонним светом массивный пень в центре поляны. Судя по кольцам, дерево погибло в очень преклонном возрасте. Кора его была обуглена, и клочки серебристой шерсти свисали с заусениц.
– Здравствуй, Арсений, – прозвучал мелодичный, напевный голос. Шел он из дерева, и спящий капитан подумал: «Прямоходящие волки и говорящие пни».
– Ты стар, Арсений, – продолжал голос, – немощен. Ты устал, каждая твоя косточка устала. Ты не справишься с врагом. Но я выручу тебя. Я сделаю тебя сильным, как раньше. Я превращу тебя в юношу, и седина исчезнет, и морщины разгладятся. И чресла твои воспылают, и ты сможешь вновь любить жену. Подойди ко мне, Арсений, прыгни через меня – я обещаю, ты приземлишься иным, совершенно иным…
– Я не нуждаюсь в твоей помощи, – намеревался сказать Лунев, но ноги его сами сдвинулись с места, понесли к обгоревшему пню, к намотанной на сучья шерсти, к осколкам клыков, втравленных в кору.
И чьи-то лапы обхватили капитана, подняли и швырнули вперед.
Он проснулся, рывком сел. Рядом мирно спала Даша. Холодный воздух покалывал шею и ступни.
«Чертов старик со своими россказнями», – процедил Лунев.
От сквозняка звонко задребезжало стекло в двери.
Почему так холодно? Кто открыл…
Ноги были ватные, как во сне, когда он пошел по коридору, свернул в комнату сына. И застыл, и ветер резал его кожу, и снежинки кружились в свете настольной лампы и таяли на подушках. Вечность уместилась в паре секунд. Осознавая, что произошло, он бросился к распахнутому окну. Улица была пуста.
Лунев провел пальцами по подоконнику. Кто-то исцарапал пластик перочинным ножом (нет же, когтями!), кто-то, кто проник в комнату (или покинул ее). Сдерживая стон, капитан выскочил в коридор. Три минуты спустя, наскоро одевшись и не потревожив жену, он вывалился во двор.
– Костя! Костенька!
Метель скомкала крик, унесла его к лесу. Туда же, куда вели по снегу следы босых ног. Здесь он шел, здесь упал, вот абрис тела, а вот…
Сердце Лунева кольнул ледяной осколок. Следы сына пропали у спортивной площадки. От нее по припорошенному асфальту вели следы зверя. Отпечатки огромных когтистых лап.
«Папа! – шепот из прошлого обрывался на самом важном. – Там… папа»…
Что – там?
Память явила пробел в аудиозаписи.
Лунев побежал, сверяясь с жуткими, не имеющими права на существование следами. В сугробе у кромки леса лежал на боку патрульный. Его волосы слиплись от крови, автомат валялся в трех метрах. Капитан прощупал пульс солдата.
«Живой!»
Мобильник он забыл, впопыхах собираясь, потому воспользовался телефоном оглушенного бойца. С ходу вспомнил номер Кошмана. Значит, ум работает на пределе возможностей.
– Арсений?
– Я возле леса за электростанцией, – отчеканил Лунев, – тут раненый. Немедленно высылай подкрепление!
Не дожидаясь ответа, он вернул мобильник в карман патрульного. У Кошмана отличная реакция, он не подведет.
Утопая по икры в снегу, Лунев вошел в лес.
Зрение капитана обострилось, да и луна выбралась на сцену из-за снежных кулис. Каждую веточку он видел отчетливо, как при дневном свете. Идти далеко не понадобилось. Сын сидел на поляне, почти такой же, какая явилась ему во сне, но без магического пня. На четвереньках, будто звереныш, в трусах и футболке «Кока-Кола». Безразличный к лютому морозу, к бьющему наотмашь ветру. Черты его заострились, изменились до неузнаваемости. Чужой мальчик, Маугли, дикарь затравленно глядел на отца.
«Да нет же, не чужой! Мой! Мой!»
– Сыночек!
Костя отпрянул, продемонстрировал зубы, между которыми сновал розовый язык. Он всегда скалился, прежде чем заплакать. Но голубые глаза были сухими.
– Папа… Я не хотел…
– Пойдем, скорее, пойдем домой!
– Нет, – мальчик отполз от капитана, – мне нельзя идти с тобой. Он мне запретил.
– Кто?
Ледяные зрачки поднялись к небу, и от света луны стали розоватыми.
– Я вышел погулять с Ирой вчера… – словно в бреду бормотал Костя, – она мой друг, мы поженимся, когда вырастем. Я играл с ней, но пришел волк. Волк сделал ее холодной и липкой. И она не вырастет никогда. Я не остановил волка. Волк залез в комнату. Он говорит, что убьет всех, кто мешает. Всех…
Лунев опустился на колени перед мальчиком, протянул к нему руки. Взял за плечи и заставил смотреть в глаза.
– Что ты натворил, сын? – прохрипел капитан.
– Это не я, – затряс головой Костя, – это дядя Волк…
– Что ты натворил? – повторил Лунев, и одинокая слеза скатилась по его щеке.
Первый раз отец плакал при сыне, и, кажется, это испугало мальчика больше леса, больше того, что притаилось внутри или снаружи.
– Не я, папочка! Волк! Волк!.. Волк…
