Но уже после того, как я найду Нонну.
В стекле отражается шикарный кабинет моего старого знакомого. Головы лосей на стенах. Медвежьи шкуры. Оружейный арсенал. Пламя мерно танцует в камине.
Лесовский говорит не останавливаясь, объясняя мне мою жизнь, давая ответы на вопросы, терзавшие меня с тех пор, как я покинул бункер. Он разговорчив, мой добрый доктор, но я все равно отрезал ему уши.
Слова – гвозди. Фразы – железнодорожные костыли. Я распят. Я продырявлен. Я улыбаюсь.
Он говорит, что меня не похищали. Что никого из нас не похищали. Наши родители продали нас этим монстрам в белых халатах. Он вырывает из меня щипцами образ пышной, пахнущей булками бюргерской семьи, открыточный образ, иногда нарушавший привычный уклад моих кошмаров. Уютный дом, в котором хранят фотографии белокурого малыша, украденного из пеленок, и рассказывают младшим детям о братике.
Мой папа – сгнивший от «крокодила» торчок. Моя мать – сифилитическая шлюха, отсасывающая за дозу. Если бы не проект, меня бы не было в живых.
Я закуриваю следующую сигарету. Боль принимается мной как норма, как что-то родное и понятное. Я соткан из нее. Я жил с ней в съемных каморках, грязных хостелах, на вокзалах, отправляющих свои поезда в ад. Я делил с ней пищу и постель. Очередной гвоздь заставляет мое веко дергаться, но это лишь дружеское подмигивание.
Раскаты грома – так мертвец выпускает газы.
В стекле я вижу обезображенную морду, шишковатый череп, спекшиеся уши. Это я, это всегда я. Уголки моих глаз запечатал огонь, щеки изрыты шрамами. Багровое пятно ожога опоясывает шею над воротом плаща. Шершавые губы жуют фильтр.
Проект «Таламус». Восемь лет ада, оказавшиеся прелюдией к безрадостному существованию на задворках мира.
Двадцать особенных детей. Каждый со своим неповторимым умением. Кроме меня – был я тогда уверен. Я не мог воспламенять бумагу, как Марина. Не читал мысли, подобно Максиму Хоштарии. И крушить башни из кубиков не умел, в отличие от Сани Колмыкова, моего лучшего друга.
Я завидовал им, ровесникам, пленникам угрюмого бункера. Будто удовлетворительный результат тестов делал их ближе к свободе. По ночам, – в те часы, когда врачи объявляли ночь, – мы строили планы на будущее. Двадцать коек под прицелами видеокамер. Ненавистная белизна стен. Никаких вилок, шнурков, острых карандашей. У нас были эти наивные планы.
– В школе учатся десять лет, правильно? – рассуждал Колмыков. – Доктор Лесовский сказал, что это та же школа. А в школе бывает выпускной.
О жизни мы знали из образовательных передач восьмидесятых годов. Фильмы нам демонстрировали в проекторной, когда не пичкали препаратами и не обрабатывали током.
– Нас готовят к государственной службе, – говорил Таир Мансуров, болезненный мальчик со специфическим умением находить потерянные вещи и людей. – Я буду выслеживать шпионов.
Только Максим Хоштария – телепат – не участвовал в ночных беседах. Он первым сбежал из бункера – перегрыз себе кисти и умер в луже крови.
Я слушаю доктора и вспоминаю их красивые лица. Макса, рыжую Маринку, Саню, Нонну…
Нонна Смолова. Ее глаза… я никогда больше не встречал такого оттенка, словно тропическая бабочка взмахивала изумрудными крыльями. И пыльца света слепила меня, и было жарко и щекотно от ее присутствия.
А порой, когда нам причиняли боль или когда мышцы сводило от лекарств, она вызывала настоящих бабочек. Это была магия. И исцеление. Куколка из ниоткуда.
– Ей нужно время, – говорила Нонна, улыбаясь. Мы ждали, затаив дыхание. И однажды бабочка появлялась, и размыкались стерильные стены тюрьмы, и двадцать пар глаз следили за волшебством. Бабочка летала по комнате, садилась на наши смеющиеся лица – на каждого, никого не оставляла без внимания. Уж Нонна старалась, чтобы мы были довольны. Полчаса счастья до того, как приходил кто-то из врачей, и крылья ломались в резиновом кулаке, сказка становилась пылью, мучения продолжались.
Но наступал день, и Нонна спасала нас, снова и снова.
Я трогаю изувеченную щеку, ловлю призрачное касание лапок.
– У вас были задатки, – вещает связанный бечевой Лесовский, – но развили их мы! Мы вас породили. Зажгли огонь. Я создал новую физику! Сигнал, воздействующий на мозг человека, как воздействует на него инфракрасное излучение. Но его уровень куда больше жалких восьми герц. Серединный мозг… диапазон смерти, запредельный выход в инфракрасную реальность. Сигнал преобразовал мозг. Шишковидная железа трансформировала волну. Начала вырабатывать одновременно серотонин и пинолин, нейропередатчики, отвечающие за бодрствование и сны. Пинолин впервые синтезировался из «дневного» передатчика.
Я киваю. Мне безразлично, как именно выродок покопался в моей башке. Все, что мне нужно знать: Нонна не погибла в пожаре, уничтожившем проклятый бункер. Чувство вины, чувство страшнее любой боли, ослабило свою железную хватку. Она там, в чумном городе. Бабочка среди трупных мух.
Мы с ней последние выпускники «Таламуса».
– Под воздействием природного галлюциногена, – твердит доктор, – мозг вступил в контакт с самыми глубокими сферами, распахнул дверь в подсознательный разум.
