Тоненький визг хлыстнул по ушам, мерзкий, как голый крысиный хвост. Федя переменился в лице, бросился на задиристого и крепкого Олега Вишнева и принялся душить его. Перепуганный Олег бил сумасшедшего коленом в толстый живот, но тот не обращал на удары внимания, равно как и на призывы и угрозы Галины Петровны. Чтобы разнять их, потребовалось несколько минут, и Вишнев еще неделю не мог нормально глотать.
Этого происшествия хватило, чтобы перевести Федю в интернат со строгой дисциплиной, и Галина Петровна, подписав бумаги, облегченно вздохнула. Тихоня вызывал в ней брезгливость.
Что касается Химичева, он воспринял смену места со свойственным ему безразличием.
А спустя семь лет Федя выступал на сцене Химичевского клуба, и зал был полон, и зоотехник Коля Васюк взял у столичной звезды автограф.
Строго говоря, Федя не пел, а открывал рот под фонограмму, но двигался при этом так, что у бывших однокашников отвисла бы челюсть. Ссутулившийся лунатик превратился в чертика на пружинке: он носился по сцене, нелепо подпрыгивал, тряс жирком, и девушки в зале млели: красавец, как танцует, какой взгляд!
И кричали его имя, вернее, имя оригинала, а клон, уникальный двойник, смотрел в зал невидящими слезящимися глазами и по-рыбьи разевал рот.
В гримерке он снова затухал, сидел у зеркала как статуя. Изучал отражение. Счастлив ли он был, разъезжая по задворкам Союза, выдавая себя за Звезду? Можно лишь предполагать и верить его едва слышным словам:
– Меня все устраивает.
Так он обычно отвечал концертному директору.
Директора тоже все устраивало, но уже через год коллективов, подобных «Апрелю», развелось десятки, и нужда в подделке отпала. Псевдо-«Апрели» расформировали, и судьбой экс-участников никто не интересовался.
Пятнадцатилетний толстяк с редкими волосами сел в поезд до Москвы. В чемодане лежало сменное белье и баснословная сумма в пятьсот рублей – две зарплаты советского гражданина. И если бы пассажирам того поезда сказали, что с ними едет парень, который в течение года выдавал себя за вокалиста популярной группы, они бы покрутили пальцем у виска.
Три дня Химичев жил на Казанском вокзале. В уголке, у мусорной урны. И будто ожидал чего-то. Неоднократно к нему подходили бомжи из главных, но быстро оставляли в покое.
Как-то подростка приметил Гриша Чапурай. Гриша похищал детей, калечил и заставлял попрошайничать. По-воровски озираясь, Гриша приблизился к Химичеву и проворковал:
– Ну-ка, за мной, толстячок.
Федя приподнялся с лавочки, и их глаза встретились.
– А, эт ты, Вадик, – рассеянно протянул Гриша Чапурай и помассировал переносицу, – чет-тя сразу не признал. Как сам-то?
– Хорошо, – спокойно ответил Химичев.
– Вот и славно. Лады, пойду я, волка ноги кормят.
На третий день напротив Феди остановилась женщина с авоськами. Она долго смотрела на мальчика, затем прикрыла ладонью рот и заплакала. Она плакала за своим сыночком, утонувшим в реке прошлой осенью. Вокзальный паренек был точной копией покойного Толика.
Зинаида Павловна Калугина позвала мальчика, и он послушно подошел к ней. Она спросила, откуда он, где его родители. Голоден ли он?
Спустя час Федя ел вареники на кухне Зинаиды Павловны, и женщина смотрела на него, как смотрят только матери. За ее спиной висела фотография подтянутого парня с густыми светлыми волосами.
– Невероятно, – качала головой Калугина, – одно лицо!
И Федю Химичева полюбили, вернее, полюбили в нем кого-то другого. Он понимал, что любовь эта схожа с той, что горела в зрачках обманутых фанаток, когда он выступал на сцене, но разрешал себя любить. Научился улыбаться и поддерживать беседу, социализировался настолько, насколько было нужно, чтобы продолжать жить в квартире Зинаиды Павловны. Устроился работать сторожем в универмаг с множеством зеркал.
К восемнадцати годам Федя похудел, и складки кожи висели на нем шкурой шарпея. Продавщица Катя считала, что он похож на Алена Делона, и подкармливала горячими пирогами. С ней он лишился девственности.
– Ты такой… необычный, – шептала она, перебирая клочковатую поросль волос на его груди. – Молчаливый, вдумчивый. Вот бы прочитать твои мысли.
Катя удивилась бы, узнав, что творится в голове ее любовника, ибо там на первый взгляд не творилось ровным счетом ничего. Его внутренний мир был ледяной комнатой с заиндевевшими зеркалами и единственной дверью в конце немыслимо длинного коридора. Химичев сам не ведал, что находится за дверью, и в разгадке тайны был смысл его существования.
А еще сильнее Катя поразилась бы, осознай она, что ее возлюбленный не голубоглазый шатен. Совершенно.
В девяносто шестом Зинаида Павловна заболела. Она не поднималась с постели, впадала в забытье, теряла память.
– Это я, мама, – терпеливо говорил Химичев, – я, Федя.
– Ты не Федя! – кричала старушка. – Прогоните его, он лжец, самозванец, он чудовище!
Ночью Химичев собрал чемодан – не намного объемнее того, с которым приехал в Москву, и покинул умирающую Зинаиду Павловну. Катю не предупредил. Ему были глубоко безразличны ее переживания. И, опустившись на полку поезда Москва – Киев, он навсегда забыл ее имя.
