– Потом, – она помедлила, то ли подбирая слова, то ли еще раз просеивая то, что она собиралась сказать, через частое сито своих представлений о том, что именно она готова отдать – пусть не на всеобщее обозрение, но постороннему человеку. – Потом я увидела Шевкета. Одного. Я так обрадовалась, что даже хотела сразу к нему подойти, но тут же подумала, что, может быть, они нарочно выходят не вместе и сейчас где-нибудь встретятся? А если и нет – то как я буду выглядеть? Скажу: вот, стояла тут, под дождем, тебя дожидалась? И я пошла за ним. Господи, как глупо! Если бы вы только знали! Я вас очень прошу: ничего ему не говорите, ладно? Я потому и солгала сначала… вернее, не совсем солгала. Мы, и правда, вместе возвращались, только Шевкет этого не знает, понимаете? Мы в тот день без машины были, он сразу на пристань пошел, я за ним, он на паром, и я туда же, за людей прячась. Он даже раньше меня домой приехал, потому что мне пришлось автобус пропустить, чтобы он меня не заметил. Вот такие дела.
Это был выход на поклон. Не совсем уверенный, пока не раздались аплодисменты, с подавляемым тяжелым дыханием и желанием вытереть пот, но с чувством выполненного, завершенного дела – может быть, не всего спектакля, а просто удачного па.
– Спасибо за откровенность, госпожа Мельтем, – их нельзя оставлять без аплодисментов, пусть даже па оказалось не таким уж удачным.
А, впрочем, почему нет? Не подкопаешься: и мужа выгородила, и себе алиби обеспечила. Все предусмотрела и объяснила: и то, что показания мужа не совпадают с ее собственными, и тот факт, что ее не было дома, когда он вернулся, хотя она ушла из театра раньше, и то, что она что-то скрывает и нервничает.
Нет, что ни говори, а аплодисменты она заслужила.
В ее версии была та идеальная слаженность и синхронность, с какой девочки-лошадки (все равно лошадки, а никакие не лебеди!) должны были перебирать стройными ножками и постукивать пуантами, та продуманность, выверенность и точность, то самообладание и самопожертвование, без которых нет и не может быть классического балета, с его особенным языком движений, с его условностями, волшебниками и маленькими лебедями.
«У нас то же самое, – вдруг подумал Кемаль, – куда им до нас? У нас тоже команда, и свои приемы и роли, и грим с притворством, и терпение, и точность, и слаженность… Так что, милая дама, все это я проверю – и камня на камне не оставлю от вашей прелестной и лживой истории!»
Говорить с Мельтем больше не было смысла, и Кемаль, решив, что может позволить себе провести в консерватории еще полчаса, пошел к балетному классу, откуда все еще раздавалась все та же, прерываемая паузами музыка.
Она даже перестала быть похожей на музыку: так часто ее останавливали. Чуть ли не после каждого такта Эльдар что-то недовольно кричал, причем, хотя Кемаль знал, что кричит он по-турецки, это знание не помогало ему понять ни слова. Термины, что ли, у них такие или дело все-таки в акценте?
Надо заставить его сделать перерыв – наверно, это будет непросто.
Мельтем не выразила желания сменить Эльдара, замешкалась в кабинете, потом ясно дала понять, что подойдет попозже, что Кемаль ведь знает, как пройти к классу, не так ли?.. Хочет позвонить мужу – решил он, что ж, пусть. Все равно их рассказы подозрительны, и чем более приглаженными они начнут выглядеть в ближайшем будущем, тем хуже для них обоих.
Главный хореограф, судя по прозрачным намекам его подчиненных, имел все основания скрывать от жены что-то связанное с Пелин, и если это так, то вряд ли они договорятся. Жена ревновала и недолюбливала приму изначально – это мотив, а прибавить к этому позднее возвращение и отсутствие алиби… похоже, эти двое запросто могут подозревать друг друга в убийстве.
Нужно будет сопоставить время. Когда точно вышел из театра Шевкет, когда выбежали принц и Пелин, действительно ли Мельтем ждала мужа, но при этом то ли не дождалась, то ли проглядела прячущуюся парочку, на каком пароме они плыли – если плыли вообще.
Работы не на один день. В этом смысле хорошо, что появилась эта, так не понравившаяся Мельтем статья: можно показать ее начальству, и оно выделит побольше людей, чтобы побыстрее покончить с громким или обещающим быть громким делом. Правда, если дело действительно станет громким, а результатов не будет… то лучше бы никакой статьи не было.
– И раз-два-три! Четыре-пять! – снова раздалось из-за двери, и Кемаль, понимая, что конца этому не предвидится, нажал на ручку и вошел в зал. Испытывая почему-то чувства человека, не открывшего обыкновенную дверь, а сломавшего или разбившего дорогую и изысканную фарфоровую вещицу.
Дверь скрипнула, и все, как по команде, посмотрели на него: Эльдар и его жена с осуждением, девочки – с жадным интересом и надеждой на перерыв.
– Извините, – он решительно собрал все фарфоровые осколки и выбросил их из головы: глупости какие, балет – вот убийство, это да, с этим надо считаться. – Я вынужден вас прервать. Господин Эльдар…
