— Я же сказала тебе заткнуться! Ты хочешь поговорить о верности, придурок? Вот в чём заключается моя преданность. Моя душа не с Гарри, не с Роном и не с тобой. Она здесь, с Джинни!
Он садится на колени.
— Тогда убей меня, если тебе от этого станет легче. Я могу лежать здесь рядом с ней. Поэтическая справедливость, — он окидывает пространство рукой, и я резко вздрагиваю, поднимая палочку.
— Не смей прикасаться к её могиле, — мой голос хриплый, и я повторяю это снова, как будто всё ещё не могу в это поверить. — Ты убил её.
Усмешка Драко внезапно тает. Эта жестокая, глумливая усмешка растворяется в усталых, даже горьких чертах. Он медленно встаёт, и я позволяю ему, потому что он не смотрит на меня. Он смотрит на надгробие.
— Я никогда не хотел, чтобы это случилось. Если бы я мог… если бы был другой выход, Гермиона, я бы сделал что-нибудь, что угодно, клянусь.
Мне приходится крепко зажмурить глаза и отвернуться от него.
— Я знаю.
Пауза, а затем, правда, которую он давно заслуживает знать:
— Я никогда не винила тебя. Когда Гарри сказал мне, я поверила, что это сделал ты, и я ненавидела тебя за это, но я также знала… каждой клеточкой своего существа… что если бы ты мог занять её место, то сделал бы это. Я знала, что это непреложная истина, как бы то ни было. Я никогда в тебе не сомневалась.
На его лице появляется странное выражение, когда он переваривает сказанное мной, и я не готова смотреть на него.
— Но Гарри винил тебя. Как и Рон. И ты сам думал, что она бы винила тебя.
Он беззвучно шевелит губами.
— И мне этого достаточно, — заканчиваю я без капли раскаяния, но с величайшим сожалением. — Я верна ей.
Мы никогда не говорили об этом. Мы никогда… ни разу. Я никогда даже не задумывалась о том, как всё выглядит с его стороны, но сейчас я ловлю себя на том, что мне вдруг стало интересно, во что я должна была верить и о чём думать, по его мнению. Меня так и подмывает спросить его об этом, но, с другой стороны, это всё ещё слишком болезненная тема.
— Ты также была верна и мне, — его взгляд останавливается на моём лице и становится мягче. — С тобой никогда никого не было, кроме меня, не так ли?
— Я не понимаю, о чём ты говоришь.
Отрицание — моё лучшее оружие. Моя ярость вычерпана до дна. И я чувствую острую боль от всех моих старых шрамов, как будто это свежие раны.
— Чего ты хочешь, Малфой?
— Видишь, вот оно, снова, прямо сейчас. Малфой. Малфой, Малфой, Малфой. Не Драко, больше нет. Ты так решительно настроена притворяться, что в тебе существуют два разных человека, что ты прожила две разные жизни. Но ничего не выйдет, Гермиона. Это не изменит того, кто ты есть, и уж точно не сотрёт прошлое.
Он тянется за своей палочкой, и я позволяю ему забрать её.
— Адвенио, — и в его руках появляется коробка, подарочная коробка, идентичная той, которую я превратила в чёрную слизь в ресторане. — Как хорошо, что у меня есть запасной подарок, а? Счастливого Рождества.
Я нерешительно принимаю коробку из его рук, нахмурившись, чувствуя мягкий бархат под пальцами.
— Похорони это здесь, детка. Я думаю, она бы поняла.
Он поворачивается и уходит, с треском исчезая в нескольких футах от меня, оставляя меня наедине с серебряной луной и миллионом равнодушных звёзд.
Я смотрю на коробку, гадая, хочу ли я её открыть, гадая, смогу ли я вернуться к притворству. Я чувствую, как мой безопасный, прочный мир дрожит, готовый в любой момент рухнуть. Может быть, теперь это неизбежно.
Я сажусь на холодную землю, под деревом, рядом с надгробием Джинни Уизли, поджав под себя ноги. Мне наплевать на платье. Я пропускаю свободные концы банта между пальцами и тяну за ленточки, наблюдая, как распускается узел, словно его никогда и не было, видя в этом определённый символизм. Я развязываю золотую нить и провожу пальцами по бархату, чтобы найти швы, осторожно отрываю уголки и разворачиваю обёртку. Коробка под ней глянцево-белая и без опознавательных знаков.
Осторожно я поднимаю крышку.
Внутри, поверх красиво сложенной белой папиросной бумаги, лежит большой прозрачный кристалл в форме ромба. Это регистратор связи для ретрансляции сообщений.
Я осторожно ставлю его на маленькую подставку, отодвигаю бумагу в сторону и стучу по нему палочкой.
Кристалл немедленно вспыхивает, края сверкают, как призма. И появляется изображение Гарри. Я замираю, в таком ужасе, что меня тошнит, потому что это означает, что Гарри всё знал.
— О, Гермиона, — образ Гарри так реален, что мне хочется сжаться и исчезнуть. Он, должно быть, ненавидит меня. Он должен ненавидеть меня. Я так сильно ненавижу себя…
— Мне так жаль. Я не знал. Я понятия не имел.
Что?
Я моргаю и смотрю на изображение.
