– Как-то пусто без него, – сказал брат Уле, поглаживая свой сдувшийся живот. – Вот ведь негодяй! Всего-то несколько дней просидел у меня в пузе, а я уже к нему привязался. Он же неблагодарный поспешил от меня удрать. Таков вот род людской, ничего тут не поделаешь.
Он вздохнул и сунул в рот травинку.
Тем временем разбирательство по делу о воскресшей жене рыцаря Фулхерта продолжилось. Теперь женщина внезапно обрела дар речи, однако она совершенно не помнила ни о своей смерти, ни о чудесном воскрешении.
– Любопытно, – заметил Ханс ван дер Лаан в доверительной беседе с братом Сарториусом, – когда она была безмолвной, она вызывала куда более добрые чувства. Тогда она выглядела странной, но какой-то… святой.
Брат Сарториус не мог с ним не согласиться: в прежнем виде Катарина имела в себе что-то детское, нынешняя же – как будто мало чем отличавшаяся от прежней, – казалась слишком земной и обыкновенной. К тому же она почему-то была еще и сварливой. Уголки рта у нее обиженно опустились, движения стали резкими, в глазах появилось упрямое и даже раздраженное выражение. Если прежняя, безмолвная, Катарина на каждого входящего в ее комнату глядела удивленно и радостно, как бы в ожидании новых чудес, то нынешняя всех встречала одним и тем же вопросом: «Когда вы меня наконец отпустите домой? Надоело здесь торчать!»
Это тоже вызывало досаду.
Абелард держал совет с Хансом ван дер Лааном (настоятель проявил мудрость и устранился от этой беседы, ведь Ханс ван дер Лаан уже пожилой человек и жизнь свою прожил почти до самого конца, а более молодым людям еще предстоит жить да жить по законам этого мира).
– Что думаете? – сказал Абелард.
– Думаю, ее душа и тело встретились, узнали друг друга, и теперь эта женщина – полноценный воскресший человек, – отвечал Ханс ван дер Лаан.
– Я примерно того же мнения, – согласился Абелард. – Но все же остается много дополнительных вопросов.
– Фулхерт ван дер Хейден – дальняя родня Максимилиана, вдовца нашей прекрасной Марии Бургундской, – сказал Ханс ван дер Лаан с прямотой человека, который прожил свою жизнь уже почти до самого конца. – Поэтому следует найти кого-то, кто виновен в наведении порчи на супругу благородного рыцаря, вследствие чего она погрузилась в сон, подобный смерти, и вызвала тем самым столько горя у всех, кто знал ее и любил.
– В самом деле, родственник? – переспросил Абелард. – Я этого не знал. Благодарю вас за то, что открыли мне глаза. Полагаю, я нашел выход из положения.
И на следующем заседании приняли решение допросить рыбу, которая, будучи скользким морским гадом, вполне могла быть виновна во всем случившемся. Ведь именно рыба не расставалась с воскресшей дамой, и было совершенно очевидно, что она диктовала ей как поступать и что говорить, точнее, чего не говорить.
Сарториусу внезапно стало жаль рыбу, потому что она, судя по всему, вообще не понимала, чего от нее добиваются. Она была рыбой – только и всего.
– Рыбами, однако, не гнушались апостолы, – сказал Сарториус и тотчас остро пожалел о сказанном: справа его ущипнул брат Ангелиус, слева – брат Эберхардус; оба этих брата, как уже говорилось, должны были восполнять недостатки брата Сарториуса и относились к своим обязанностям весьма рьяно.
– О том, чем занимались апостолы и чем они гнушались или не гнушались, сказано в Библии, однако мирянам читать ее не положено, тем более толковать, – очень строгим голосом произнес Абелард фон Аугсбург. – Посему эта рыба будет допрошена, а в случае запирательства к ней будут применены пытки. И поскольку нам уже известны случаи, когда животные были признаны виновными в наведении порчи и прочем колдовстве, то и рыба, если будет выявлена ее злокозненность, не избегнет справедливого наказания.
С этими словами он обратился к рыбе и задал ей первый вопрос:
– Когда у тебя зародился умысел нанести вред жизни, здоровью и репутации рыцаря Фулхерта?
Рыба открыла рот, потом закрыла его.
Брат Уле быстро что-то записал. (Бедный Шеефер до сих пор еще не оправился от своего путешествия в живот брата Уле, поэтому прятался где-то за стенами Антверпена, непрерывно погружаясь в воды рек, обтирая свое тело пучками травы, обнюхивая свои руки и снова ныряя в холодную воду).
– Запиши: она признается! – сказал Абелард.
– Записал, записал, – откликнулся Уле, вертясь вокруг листка. – Все записал.
– Каким именно образом ты погрузила находящуюся здесь Катарину в долговременный сон, подобный смерти? – продолжал Абелард.
Рыба дернулась, забила хвостом, словно почуяла неладное, но Катарина сжала ее сильнее, и рыба затихла.
– Для чего ты это сделала? – неумолимо продолжал задавать вопросы инквизитор.
Рыба зашевелила плавниками и несколько раз открыла и закрыла жабры.
– Все понятно! – сказал Абелард и встал. – Рыба! Ты признана виновной во всех этих прискорбных и скандальных происшествиях. Поэтому ты приговариваешься к сожжению на костре.
Рыба открыла и закрыла рот, ее глаза выпучились и застыли.
На этом заседание закончилось.
