— Виноват, Антон Францевич! Как есть, виноват!
— Ты что бормочешь, дурак?
— Велите выпороть, спасибо скажу…
Голос барина не сулил добра. Лучше было бы заткнуться, но отчаявшийся Сидор собрал в кулак жалкие остатки характера, сколько сумел отыскать, и поднял лицо к барину, как верующий к иконе:
— Порите, ваша милость! Заслужил!
— И выпорю!
— И ладно! Только дрова оставьте! Замерзнем ить!
Тут барин и высказался по-людски:
— Да иди ты на хер со своими дровами!
— Дык это…
— Проваливай! Дурак!
До Сидора не сразу дошел смысл господских слов. А когда дошел…
— Как прикажете, барин! Как прикажете! Дрова-то, конечно, не мои… Ваши они, ваши! Но ежели велите на хер, от щедрот господских, так мы мигом…
Он бормотал и приговаривал, не в силах поверить удаче. Барин, благодетель! Мог же и под плети кинуть, и дрова забрать, и… А пойти, куда велено — это мы с радостью, бегом, на карачках! Сидор уже забрался на дровни, когда мужик в простецкой рубахе, подпоясанной веревкой, что-то сказал барину по-иноземному.
Антон Францевич кивнул:
— Стой!
Сидор оледенел.
— Скидывай дрова!
— Да как же это?! — чуть не плача, возопил Сидор. Он шалел от ужаса: слыханное ли дело — барину перечить?! — Вы ж сами велели…
— Скидывай, я сказал!
— Да как же…
— Потом заберешь. В усадьбу поедем. Давай, живо!
Торопясь, Сидор принялся сваливать вязанки в снег. Кажется, ему помогали, но Сидор этого не запомнил — все вокруг плыло, как в тумане. Он опомнился, когда барин велел: «Трогай!» Обнаружилось, что за спиной Сидора в дровнях скорчились две женщины: дрожащие от холода, в легкой, совсем не зимней одежде. Сидор хлестнул Хрумку, и кляча потащила дровни в сторону господской усадьбы. Барин с артистами-мужчинами брели рядом, по обе стороны, и Сидор старался на них не смотреть.
У ворот черный, страшный сатана помог дамочкам выбраться из дровней.
— Проваливай, — махнул рукой барин. — И держи язык за зубами. Понял?
— Понял, как не понять… — испуганно зашептал Сидор.
Антон Францевич бросил ему кругляш, масляно блеснувший в свете луны:
— Держи за труды, балбес. Сгинь!
И заколотил в ворота кулаком.
Уже отъехав от усадьбы, Сидор разжал потный кулак. Сила морская! На ладони лежал золотой червонец. Вот это да! Он вернулся к месту, где свалил вязанки, погрузил дрова, в который раз полюбовался на монету — и щелкнул вожжами над Хрумкой:
— Н-но!
Усталая кляча брела, едва переставляя ноги. Сидор не стал ее подгонять: умаялась, бедолага. Ничего, скоро дома будем. Дуня набросится: где шлялся?! А Сидор ей: вот! И червонец под нос. Дрова, мол, тоже привез. И с барином словом перекинулся. И вообще!
Сила морская! Оглянулся Господь, снизошел…
— Прохор! Открывай!
Кулак Пшедерецкого тараном бил в ворота. Удары выходили на славу: звучные, тяжелые. В окнах дома, плохо различимого за кружевом черных ветвей сада, загорелся свет. Глухо хлопнула дверь.
— Вали отсюда, пьянь! — донеслось с крыльца.
— Открывай, зараза! Я с гостями!
— А вот я собак спущу!
Яростный лай не замедлил подтвердить серьезность этого намерения.
— Прошка, сукин сын! — могучий рык Пшедерецкого с неожиданной легкостью перекрыл лай. Собаки в испуге заскулили, почуяв власть хозяина. — Открывай, мать твою! Убью!
— Антон Францевич?!
— Убью, сволочь!
— Убивай, благодетель! Бегу! Открываю!
Вспыхнули окна первого этажа, в них замелькали тени. Дверь как взбесилась, колотясь о косяк — раз, другой, третий. По ту сторону ворот заскрипел снег, послышались торопливые шаги. Лязгнул засов, массивные створки начали судорожно вздрагивать. За них дергали и тянули, но ворота поддавались с неохотой: под них намело кучу снега.
— Антон Францевич! Отец родной, с прибытием вас!
— Стол! Баню!
— Сей секунд, барин! Ох, да что ж это вы по-летнему?! Себя не бережете!
— Комнаты для гостей! Живо!
— В тепло давайте… Сенька! Петро, Ганна!
— Туточки мы…
— Слыхали, что барин велит? А ну, быстро, пчелками метнулись!..
Унилингва мешалась с местной певучей речью. Вокруг сделалось людно и голосисто. Ночь обернулась днем от света электрических фонарей, керосиновых ламп и факелов. Вот уже набрасывают на плечи шубу размером с добрый шкаф, подхватывают под руки, ведут, считай, несут в дом.
— Водки!
Двери распахнулись настежь. Навстречу коллантариям хлынула пестрая толпа, в центре, кособочась запойным пьяницей, плясал медведь. Шум, гам, радуга юбок, алый шелк косовороток. Белозубые улыбки, звон монист, сверкают серьги, блестят глаза:
— К нам приехал…
— …наш любимый…
Над бедламом взлетел, набрал силу гитарный перебор:
— Антон Францыч, дорогой!
Гитарист щеголял рубахой лилового атласа и хромовыми сапогами. Штаны натянуть он спросонок забыл или попросту не успел. Голые ноги посинели от холода, кожа взялась мелкими пупырышками, коленки тряслись, стучали друг о дружку, но героический музыкант лишь взвинчивал темп. Музыка вертелась, скакала, ходила колесом. Перед Диего, как по волшебству, возник серебряный поднос. Пышный каравай венчала солонка, дребезжали хрустальные рюмки, полные до краев.
— Угощайтесь, гости дорогие!
— С приездом, Антон Францевич!
— …милый друг Антоша…
— …друг ты наш Антоша…
— …друг Антоша, пей до дна!..
