— Вы убийца, — сдался Пробус.
— Не волнуйтесь, — успокоил его хозяин усадьбы. — Если что, вас похоронят с почестями.
— Не извольте беспокоиться! — встрял миротворец Прошка. — Нешто мы варвары? Жару лишнего — ни-ни, пар мягонький, как перина…
Красавец не соврал.
Пар был дивный, Диего ухнул в него, словно в материнскую утробу, урча от блаженства, растянулся на полке́ из гладких дубовых досок. Из пара возник призрак — замотанная в простыню человеческая фигура. Маэстро припомнил, что слышал от отца о жутких сеченских банях, где людей секут до смерти мочёными розгами. Отсюда, мол, и название планеты. Истинность отцовских слов Пералю-младшему довелось испытать на собственной шкуре. Сил противиться или хотя бы возмутиться не осталось. Но странное дело: пук прутьев, которым его охаживал по спине банный призрак, не вынимал жизнь, а скорее возвращал. Время от времени привидение выплескивало куда-то черпачок остро пахнущей жидкости, и маэстро стонал, задыхаясь в душистом квасном облаке. Со сладким ужасом Диего решил, что начинает понимать греховодников, которые жгут особые свечи и лупят друг дружку хлыстами в разгар любовных игр.
Зря он это, зря.
— Тебе хорошо, солнце? — шепнул на ухо призрак.
— Ага, — честно выдохнул маэстро.
Тут простыня и упала. Тут все и выяснилось.
— Я женат, — предупредил Диего. — Нет, я вдовец. Нет, я…
Он совсем запутался.
— И у меня муж, — согласилось бывшее привидение. — В солдатах.
— В солдатах. Я тоже был солдатом…
— Так что ж нам теперь, солдатик?
— Жарко здесь. Сдохну я с тобой…
— Идем, я тебя отведу в спаленку…
— Я устал.
— Устал, да не весь…
— Я…
— Не бойся, я сама. Все сама, не бойся, солдатик…
Плоть, подумал маэстро. Еда, похоть. Плотские излишества: я всегда был к ним равнодушен, всегда, но не сейчас. Что это, плата за предательство собственного тела? Превращение в сгусток не пойми чего — ну, конечно, предательство. Раньше я полагал, что предать можно убеждения, принципы. Душу, наконец. Оказывается, и тело — тоже.
Господи, в руки твои предаю себя…
…задыхаясь, Диего Пераль смотрел на дальний водопад. Брызги, ранее похожие на снопы искр, потемнели, сменили блеск с радужного на смоляной. Черная пена взвилась над мокрым камнем, противореча всем законам природы, распухла овсяной кашей, выбросила тугие звенящие щупальцы — и вихрем понеслась к дерущимся, торопясь урвать и свой кусок. Рой, понял маэстро. Ну, здравствуй, старый приятель.
Помяни черта — вот он, рогатый.
Диего прекрасно осознавал, что спит. Лежит на перине, укрыт сугробом одеяла, без сил после убийственной бани и ласковой бабы. Он знал, что спасен, находится в безопасности, в тепле и уюте. Если не слишком давать воли здравому смыслу, можно представить, что рядом тихо сопит Карни — живая и теплая Карни, а вовсе не солдатка, готовая отдаться каждому, кто приласкает, верней, на кого укажет сеньор и велит быть уступчивой. Битва с зверообразными бесами, явление роя — Диего видел сон, обрывок прошлого, всплывший из глубин памяти, и переживал все заново, с большей остротой, чем в первый раз.
— Конец, — выдохнул дон Фернан. — Это конец.
Сын маркиза де Кастельбро выразился грубее, по-солдатски, да еще и на языке, какого Диего не знал. Сейчас, во сне, маэстро знал все языки Ойкумены, сподобившись Господнего дара различать речь людскую в ее бешеном многообразии. Тогда же, в пекле схватки, глядя на смерч комарья, смерч по имени смерть… О, Пераль-младший понимал человека — друга, с кем бился бок о бок, врага, которого прирезал бы без колебаний, эскалонца и сеченца, дона Фернана и Антона Пшедерецкого — понимал нутром, селезенкой, тайной жилкой мастер-сержанта Кастурийского пехотного полка, выжившего в аду Дровяного бастиона.
Диего оглянулся на дикаря, приплясывающего рядом с кобылицей Карни. Нет, бездельник и не думал разжигать свой нимб поярче. Он вообще обходился без нимба. Пялился на рой, ухмылялся, придурок. Надежда, вздохнул маэстро. Вот ведь какая ты зараза, надежда. И воплощение выбрала поотвратнее — татуированный дикарь, шляющийся по космосу босиком.
— Красиво, — дон Фернан отступил на шаг, взмахнул шпагой, стряхивая зеленоватую кровь. — Ну, хоть умрем красиво. Что скажете, дон Диего? Ваш гениальный родитель был бы доволен таким финалом?
Диего вытер рапиру о мохнатый труп гиены:
— Нет.
— Почему?
— Мой отец — комедиограф.
— Да? — удивился Антон Пшедерецкий. — И что?
Маэстро уже научился их различать — наследника чести Кастельбро и безрукого чемпиона. Интонации, мимика, жест… Сейчас Диего недоумевал, как он путал их раньше — двоих, живущих в одном теле.
— Ничего, — бросил Диего.
Ему не хотелось вступать в объяснения. В драке наметилась пауза, миг покоя и тишины, и лишь дурак не воспользовался бы удачей, прежде чем наступит могильная тишина и придет вечный покой.
— Полагаете, в смерти нет красоты? — упорствовал дон Фернан.
Маэстро пожал плечами:
— Ее и в жизни-то нет.
— Совсем? Вы циник.
— Я реалист.
