– Здесь ее дом, Джейсон. Быть рядом с родными и не иметь возможность видеть их, это непросто. Прояви понимание.
– Я не умею, – Доминник делает глоток виски и с грохотом ставит на стол. – Единственное, что она должна понимать, это то, что я, и только я, говорю ей, что делать, как и когда.
– Помнится, Лекси и раньше не была согласна с твоей позицией.
– А когда меня это волновало? – ухмыльнулся Джейсон. Провел пальцами по всклоченным темным волосам, поправляя их. – Ладно, хрен на этих баб. Что у нас дальше?
– Я перешлю тебе данные в течении недели, которые нужно взять в разработку.
– Сроки?
– Месяц-два. Чаще не стоит, иначе могут возникнуть подозрения.
– Что с Ривьерой? Тебе не надоело еще кувыркаться с его горячей женушкой?
– Пока нет, – небрежно пожимаю плечами. – Дальше видно будет. Эм говорит, что он сдает позиции. После его смерти, тебя воскрешать придется. Готов к переполоху?
– Главное, чтобы он не понял, что это ты проредил его команду, – иронично ответил Джейсон.
– Мы, Доминник. Мы, – холодно поправляю его я. Он салютует мне снова наполненным стаканом.
– Это только начало, – с ухмылкой произносит Джейсон. Я смотрю в его черные глаза и вижу в них отражение своих мыслей.
Андреа
– Ты можешь переехать к нам, Андреа. Я поговорил с Линдой, и она рада будет принять тебя. Только не отказывайся сразу. Подумай хорошенько. Я понимаю, как это выглядит, и тебе сейчас хочется послать меня к черту, но одной оставаться в такой момент тяжело. Я хочу, чтобы ты жила с нами…
Я не слышу, что он говорит. Неотрывно смотрю на скрещенные на столе запястья. Час назад мы вернулись с похорон в квартиру, которая теперь принадлежит отцу. Я подписала документы, отказавшись от своей доли. Он положил мне на счет мою часть от примерной стоимости квартиры, хотя, по большому счету, меня сейчас мало волновало будущее. Где я буду жить, что я буду есть – какая, к черту, разница?
Все его слова и благие намерения бессмысленны. Я ненавижу воздух, которым он дышит. И мечтаю, чтобы отец поскорее свалил из квартиры. Сегодня меня не выселят. И я имею полное право предаться горю в одиночестве.
Не случилось ничего неожиданного. Все эти месяцы я знала, что мама умрет, но, в глубине души, все-таки теплилась надежда на чудо. Но когда его не случилось, мне даже легче стало. Ужасно звучит, но жить в ожидании хуже. Я не могла ей ничем помочь. Никто не мог. Надо отдать должное отцу, он тоже проявлял заботу, приходил в больницу, оплачивал дорогостоящие препараты. И на похоронах даже всплакнул. Может быть, он был искренним, и действительно любил ее. Уверена, что любил, но кому от этого легче? От этой любви ничего не осталось, когда они столкнулись с трудностями и потерями. Разве не должно быть наоборот?
– Уйди, пожалуйста, – произношу тихо, не поднимая на него глаза. Я слышу, как он тяжело вздыхает, кладет руку мне на плечо.
– Я люблю тебя, Андреа. Ты моя дочь, и я всегда буду заботиться о тебе.
– Теперь у тебя есть еще и сын, – усталым, безжизненным тоном, замечаю я.
– Но от этого ты не перестала быть моей дочерью, – мягко произносит он.
– Я просто хочу побыть одна.
– Тебе нужно поплакать. Нельзя все держать в себе.
– Ты не можешь знать, что мне нужно, – холодно отвечаю я. – Тебе пора. Тебя ждут жена и сын.
– Андреа, я приду завтра за ответом.
– Я не буду жить с твоей семьей.
– Ты тоже моя семья!
– Нет. С тех пор, как ты бросил нас в самый сложный момент. Нет! – последнее слово я выкрикиваю. Скидывая его руку со своего плеча, вскакиваю на ноги и отхожу в конец кухни. – Уйди!
Отец виновато смотрит на меня. Он кажется расстроенным и постаревшим, но не убитым горем. Его сыну два месяца. Ему есть ради чего жить… Мне хочется разбить об него что-нибудь. Хочется кричать и бросаться ножами.
– Прости меня, Дреа, – произносит он, опуская глаза, поворачивается, и идет к входной двери.
Я подхожу к окну, глядя вниз. Наблюдаю, как отец выходит на улицу, ловит такси и уезжает. Закрываю глаза, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как огромная тяжесть свинцом давит на грудь. Я не могу сказать, что это самый ужасный день в моей жизни. Потому что в последнее время именно так чувствую себя постоянно. И больше не верю, что хуже быть не может. Может, и непременно будет.
И я даже жду с мазохистским любопытством.
На ватных ногах направляюсь в спальню, чтобы упасть на кровать и забыться на несколько часов, провалившись в черную пропасть сновидений, которые потом не смогу вспомнить.
