С детства я питал слабость к матушкиным порохам и фейерверкам. Поэтому на практикумах, обязательных в Дерпте, я баловался с парафинами, получая из них нечто по древним рецептам "греческого огня". (Такую тему я сам выбрал для "личной работы".)
Однажды я прокалил соду, сплавил ее с белым глиноземом (все по старинным трактатам) и обработал сплав горячим раствором "парафиновых кислот". Полученное мыло обладало невероятно горючими свойствами. Оно горело прямо в воде, прекрасно липло к любой поверхности и прожигало насквозь даже металл. Я дал ему имя — "NAPalm", — или Натрий-Алюминиевые соли Пальмитиновой кислоты. (Пальмитин — основной углеводород нефтяных парафинов). Мое мыло сразу пошло в дело для начинки ядер нового типа, "брандскугелей" (ими в Рижском заливе были сожжены якобинские эскадры в 1812 году), а мне — присвоено звание доктора химических наук.
Сегодня считают, что мои научные заслуги больше связаны с технологией производства активного хлора и хлоратов, а также за работы с азидом ртути и азидом свинца. Иными словами — хлорного пороха к "пушкам Раевского", да капсюлей к "унитарному патрону". Но сие — вопрос Тайны.
Россия — страна с малым флотом, и перечить нам готова одна только Англия. Напалм же используется лишь в береговой артиллерии. (Чтоб не пожечь свои же корабли, да — пехоту.) Поэтому по сей день технология его производства остается нашей Государственной Тайной. Вот приплывут к нам сыны Альбиона, тогда и — рассекретим.
Здесь мы подошли к вопросам секретности. Все наши научные подвиги с первого же дня были окутаны завесой секретности, граничащей с паранойей. Только в 1807 году после Ауэрштедта, французы на весь мир раззвонили ужасную для них новость. За пятнадцать лет секретной работы и баснословных гонораров матушка собрала в Дерпте весь цвет лютеранской математики (Дерптская школа по сей день почитается лучшей в мире) и химии. Только тогда и вышло наружу, что цвет латвийского офицерства "сгубил молодость" за пробирками и логарифмами в Дерпте, в отличие от наших русских сверстников. Нынешнее "немецкое засилье" в армии объясняется тем, что нашему брату не отшибли последние мозги в павловской казарме, — вот и вся разница.
Сегодня, вспоминая о молодости, я вижу перед глазами огромные залы, брызжущие тысячами свечей, оркестр, гремящий вальсы, да мазурки, и разряженных веселых девиц, от которых так и разит духами, как от кокоток.
Но по ночам мне грезятся иные миры. Темная укромная зала Дерпта. Два-три подсвечника не могут рассеять таинственный полумрак этой теплой и уютной комнаты. Где-то далеко плачет одинокая скрипка и я танцую печальный менуэт, или сарабанду с грустными дочками наших ученых. Мимо меня неслышными тенями скользят другие пары, в темноте взблескивают погоны и эполеты и, кроме плача скрипки — тишина… Только скрип наших сапог со снятыми шпорами и еле слышное шуршанье платьев наших дам, да затаенный шепоток и еле уловимые запахи цветов в темноте…
Моя дальнейшая судьба сложилась так, что я чаще оказываюсь на ярком свету, среди этой ужасной вопящей, вонючей и грязной толпы, или в жаркой постели, окруженный тысячами глаз изо всех щелей, слюнявых морд и всего прочего, чем так отвратительна наша придворная жизнь. Я настолько привык к ней, что мне порой кажется, что этот маленький, уютный и теплый зал в сонном, печальном Дерпте — химера моего воспаленного воображения…
Только с годами мне все чаще снится плач одинокой скрипки, шуршание чьего-то платья, неуловимый аромат живых цветов и семь крохотных огоньков в темноте над глыбой рояля… Иной раз мне кажется, что если бы я остался с моими пробирками — жизнь моя обернулась лучше, праведнее. Чище…
Только все это — ночные химеры, — в реальности все мои друзья ушли на войну с Бонапартом. И почти все — погибли. А выжившие стали нынешним русским правительством и наш Дерпт — опустел.
Я пару раз приезжал туда, но не узнал ни зала, где мы танцевали по ночам и признавались в любви близоруким девочкам, да читали им Гете, ни моей лаборатории. Только тот — старый запах…
Запах соляной кислоты, квасцов и еще чего-то родного, но — неуловимого, впитавшегося в камни моей второй "Альма Матер". И еще — тишина провинциального, Богом забытого, университетского города. Только это и осталось со времен моей молодости. У меня была — хорошая молодость.
12 марта 1801 года Император Павел помер апоплексическим ударом. В этом официальном сообщении есть толика истины — Государь действительно помер от удара, но не крови в голову, но — табакеркой по голове. И мы были приглашены на его похороны и коронацию отцеубийцы — Александра I.
Много сказано и написано о причинах убийства Павла — личность это была неординарная и борьба со "всемирным жидовским заговором" прославила его на весь мир. Поэтому многие досужие писаки любят порассудить прежде всего о масонском заговоре, или об экономических интересах иных заговорщиков.
