Кстати, что самое удивительное — сперва не планировались какие-то особые "шашни" с евреями. Это получилось как-то само собой — спасибо Элен и матушкину чутью на нее.
Уже в ходе всей операции выяснились Таланты "мадам Нессельрод" и матушка в разговоре с всесильным Спренгтпортеном посоветовала:
— Доверимся Господу. Там все — свои. Все — Богом Избранные. Дед мой называл такие аферы "созидательным бардаком", а он знал в этом толк!
Пусть ребятки почудят, побольше привлекут к себе вниманье жандармов. Может быть, — это как раз то, чего от нас и не ждут. Доверимся Воле Божией…
И нам разрешили "чудить" — во все тяжкие!
Мне было тогда двадцать пять. Доротее всего — двадцать два. Элен двадцать три. Несселю — двадцать…
Стыдно хвалиться, но согласно докладу "Интеллидженс Сервис" мы вчетвером были названы "самой опасной, самой удачливой и самой высокопоставленной командой разведчиков Нового времени". Все наши похождения подробно описаны в учебниках для будущих английских шпиков и…
Вы не поверите, — всех нас четверых приглашали прочесть курс лекций для их воспитанников. Как ни странно, — согласилась моя сестра — Доротея. Вообразите же ее удивление, когда она увидала толпу ребят за столами — все в черных масках!
Она сразу обиделась и сказала, что не станет ничего рассказывать на таком маскараде и кто-то из идиотов приказал было воспитанникам снять эти маски. Не успел приказ вступить в силу, как один из бывалых агентов "Интеллидженс Сервис" выскочил перед Дашкой и закрыл ей обзор с диким криком:
— Вы с ума посходили! У нее — уникальная память на лица!
Так и закончилась сия лекция. Уважают нашу семью на чертовом Альбионе. Ой, — уважают. (Сестра моя, кстати успела немногих запомнить и по возвращеньи на Родину с ее слов были нарисованы портреты возможных противников. Лет через десять мы троих взяли…)
По пятницам в нашем доме собиралась еврейская молодежь и Элен вела проповеди об особом Предназначении и Возврате на Землю Обетованную — к языку, культуре и нашим традициям.
Я уже доложил, что все это развивалось, как огромная импровизация, так что мы вчетвером знать ничего не знали о древних евреях и с чем их едят. Поэтому я принял участие в работе Натуральной Школы именно по вопросам культуры и лучшие умы якобинцев объясняли мне все про древних семитов, арамейских пастухов и тысячи подробностей из жизни обществ Востока. Да таких, какие мы и представить себе не могли! Так что, — как речь заходит о том, что я якобы создал современную теорию древнееврейских культуры и быта, — ради Бога, не верьте! Это все — Гумбольдт и прочие якобинцы. Мне чужих лавров не надо.
Молодые люди не любили слушать сих скучных материй и наши вечера были просто поводами для них пообщаться, да поухаживать друг за дружкой. В нашем кругу запретились азартные игры, а предпочтение отдавалось танцам, песням, да общим играм — типа "фантов". Особую популярность приняла игра в "анекдоты.
Когда наши гости, наплясавшись вовсю, собирались к камину передохнуть, да перевести дух — каждый писал на бумажке тему "для анекдота", а потом все по очереди вытягивали бумажки и придумывали обществу занимательную историю, случившуюся якобы с ними, или кем-нибудь из знаменитых людей настоящего, или — прошлого времени. Желательно в духе "Декамерона". Да и награда вручалась… на манер сего произведения.
После первых трех-четырех месяцев выяснилось, что я неизменно выхожу победителем в состязании. С той поры любой вечер кончался тем, что я рассказывал мой анекдот вне конкурса.
С той поры много воды утекло и я, конечно, забыл все те глупые шутки, но в своем завещании Элен оставила мне бумаги и безделушки. Оказалось, что все эти годы Элен вела дневник, в который записывала всякую всячину. Среди сих безделиц оказались и все мои тогдашние анекдоты. (Я привожу иные из них в конце каждой части сих мемуаров.)
Возвращаясь к Гумбольдту, не могу не вспомнить забавной истории с фонетикой и мелодикой русской речи.
Изучая культурные особенности разных стран, Гумбольдт обратил внимание на весьма любопытный факт русской культуры.
Оказывается, русская народная речь, имея несомненно славянскую морфологию языка и орфографию, характеризуется тюркской тоникой и мелодикой. Это подтверждается тем, что в отличие от прочих славянских культур, Россия практически не знает ни струнных, ни смычковых, ни даже духовых инструментов, но тяготеет к степняцкому голосовому пению.
Я весьма поразился сим наблюдением, ибо всегда считал гусли, свирель, да балалайку типично русскими народными инструментами. Вообразите ж мой шок, когда Гумбольдт предоставил результаты русской же переписи, согласно коей балалайка, дудочка и свирель наблюдались переписчиками лишь в западных областях Российской Империи, то есть на землях полвека назад бывших Польшей. Гуслей не нашли просто — нигде!
В то ж самое время переписчики отмечали, что русский народ поет охотно и часто, но все это — вокализ.
