Сказать по совести, я страшно расстроился. Я так понял, что мужики не признали нашу песню за свою — за народную и чуть не расплакался от обиды. Знаете, все ж таки неприятно выставиться дураком на людях.
Мы в самых растрепанных чувствах вышли из столовой, разлили на троих и… Тут высыпали унтера, которые просто чуть не смяли нас! Они что-то спрашивали, теребили гармошки, просили повторить слова и я от изумления спросил их:
— Братцы, а чего ж вы там-то молчали?
На что получил в общем-то логичный ответ:
— Так нам сказали, что для нас будут играть их благородия и если мы хоть пикнем, всем обещали всыпать шпицрутенов!
Вы не поверите, как я растрогался сей душевной простоте неведомых доброхотов. А тут один унтер, видя мое расположение, спросил, украдкой примериваясь к гармошке:
— Барин, а на что она тебе? А я тебе за нее службу какую ни то сослужу!
Я был счастлив. Я со смехом сказал:
— Раз тебе нужнее, бери. С одним уговором. Ровно через год споешь мне на ней самую душевную песню твоей деревни.
Унтер обрадовался и попытался показать мне такую песню сразу. Пальцы его не знали клавиш и получилось черт знает что, — две прочих гармошки стали рвать из рук, обещая "сжарить нам на глазах" и я крикнул:
— Цыц, мужики! Все кому понравился инструмент — встать в очередь и записаться. Всем хватит. Условие помните? Ровно через год по одной песне. А когда соберемся, — сами и выберете лучшую. За пять лучших песен — = пять деревень освободим от налогов сроком на пять лет. Пятерых певцов освобождаем от армии. Будете петь в своих же частях, но — вольнонаемными. Соловью в клетке не петь", — не нужно и говорить, какое было одушевление.
Ровно через год на импровизированном конкурсе в Московском Кремле, сто пятьдесят лучших певцов-гармонистов из всех частей и соединений Имперской армии показали свое мастерство пред московским купечеством.
По окончании концерта купчины с заводчиками ревели навзрыд и лишь шире раскрывали свои кошели. Так возникло акционерное общество "Любителей русской гармони", которое выстроило в Туле завод по производству гармошек. А кроме того, собранные деньги пошли нашей партии на подготовку к взятию власти в 1825 году.
Если Россия прямо-таки заболела гармошкой (конкурсы на лучшего гармониста проводились аж в ротах), в Польше и на Украине к сему поветрию отнеслись с прохладцей. Однажды Прекрасная Элен примчалась ко мне с гравюркой киевской фабрики. На ней изображалась вся наша Ложа в пейсах и ермолках, распевающая "Из-за Остгава на стгежань…", а персонаж с моими чертами лица спрашивал кого-то похожего на Сперанского: "Ну чем мы-таки не маскали?
Элен была в истерике и требовала во всем разобраться. Я же расцеловал любимую и сказал ей:
— Дурочка, все идет, как нельзя лучше! Мы их просто достали! До самых печенок. Все их слова насчет славянского братства оказались брехней, Польша обречена.
Если через десять лет в дни Польского Восстания у наших солдат спрашивали, жалеют ли они "пшеков", русские отвечали, — "Никак нет, — чуждый для нас народ. Скрыпычный!
Средь инсургентов же самой популярной стала карикатура, на коей я шел с гармошкой впереди орды квасников, да охотнорядцев с засученными рукавами. По нашим лицам можно было сказать, что мы пьяны в дым и орем какую-то непотребщину. По нашим волосатым рукам катилась свежая кровь, а под сапогами хрустели скрипки, скрипки, скрипки…
А вы говорите, что языкознание с мелодикой — пустые науки!
Но я отвлекся…
Однажды я захотел без свидетелей поговорить с человеком, а скрыться от жандармов можно было лишь на нашей "тайной вечере". Разумеется, жандармы пытались сунуть нос и сюда, но Элен умела подбирать людей, что для работы, что для веселья и в том у нее — Дар Божий.
Народ в жандармах состоял — так себе, ибо в ту пору все дельные были в армии. Исключение составляли люди боязливые, а стало быть и — внушаемые. Всех их Элен "перековала" за одну беседу. Вопросы крови — дело тонкое и самые отъявленные якобинцы ломались, стоило им напомнить о детских обидах и горестях. Франция не слишком отлична от иных стран Европы и у любого жандарма, пришедшего в наш дом, было что вспомнить.
Идиотизм заключался в том, что Элен отбирала гостей по крови матери, а мой новый друг не был евреем — в ее понимании.
Я все не решался сказать ей об этом и случай представился, когда мы заперлись в нашей спальне. В первую минуту она молчала, а потом…. Потом она сказала, что такие, как мы с моей матушкой, и довели наш народ до его столь жалкого состояния.
Она кричала, что я продался трефным, потому что в душе — тот же скот, как и мои грядущие подданные. Она сказала, что я все это время лгал ей и делал вид, что меня заботит судьба еврейства, когда на деле вся наша семья служит Ордену Иисуса…
Моча мне ударила в голову и я обозлился. Я сказал ей, что мне ненавистны ее закидоны. Когда сию хрянь скажут про нас, я думаю, что у людей хамство в Крови, голодное детство и прочее…
