Большинство наших войск прошло через эту кампанию с "не той стороны", но за время сие накопило бесценный опыт войны на занятой врагом территории. Когда начались события 1812 года именно офицеры "Северной армии" возглавили "партизанские отряды" в тылу якобинцев.
Опыт финской войны показал, что гражданское население переходит к "народной войне" после "легкого стимула", — в виде карательных операций войск оккупантов. Но для этого — нужны части "повстанцев", кои вызвали б сии карательные операции!
Этот опыт и был нами приобретен…
Это не все. Ежели б мы открыто пошли войной против русских, вопрос был бы ясный, — кто на чьей стороне. И тогда б офицеры наши и русские не сидели бы на одном пеньке и не вспоминали былое житье.
Межнациональный вопрос — дело тонкое и тут есть тайная грань, — за коей люди видят друг в друге — противника. И есть такое, — когда стороны стреляют друг в друга, а потом садятся на общий пенек и делятся табачком…
Особенность той войны была в том, что мы — враждовали со шведами. Мы — злопамятны и никто не забыл шведских Редукций, иль того, как шведский король напал на нас в Первую Шведскую. Офицеры рвались на эту войну, почитая ее — Делом Чести.
Другое дело, что мы — ливонцы. Даже наша "ливская слепота" — признак финских корней. Издревле ливы числились "расой господ", а эсты — "ливскими сродниками.
Наши столицы всегда были Дерпт и Пернау, — в Ригу нас перевезли лишь после Грюнвальда… Ливонские баронеты никогда не считали латышскую землю своей "исконной землей"!
В сем один из главных корней "латышских Свобод". Потомки ливонцев не "брали" и не выкупали земель на брегу Даугавы, держась за крохотные поместья — северней реки Валги. Именно там — северней Валги и начиналась "исконная Ливония" — "не загаженная славянством.
Курляндцы ж, осевшие на южном брегу Даугавы — жили вообще "на польской земле.
Крайняя нищета и скудость ливских земель приводили к традиционной бедности лифляндских родов и наши предки потихоньку расселялись по северной Латвии, оправдывая себя тем, что "берут у латышей землю в аренду". Но при том у всякого лифляндского рода есть свое "родовое гнездо" на самых что ни на есть — бесплодных и тощих ливских болотах…
Из сих традиций проистекает особое отношение к эстонцам и финнам. Они воспринимались, и воспринимаются нами, как "младшие братья", за коими нужен известный уход и необходимое попечение. Поэтому, воюя с ненавистною Швецией, почти вся наша знать тайком помогла "финским родственникам.
Доходило до удивительного, — наш офицер дрался со шведами не на живот, но — на смерть. Затем, по более мягкому Уставу Северной армии, получал положенный отпуск и… Уходил в лес к финским "повстанцам". Там он ровно месяц стрелялся с русскою армией, а затем отпуск заканчивался и тот самый человек, что стрелял только что в русских, опять возвращался в… русскую армию. И это не вызывало ни у него, ни у русских какого-то морального отторжения.
Мало того, — в России негласно считалось, что человека нельзя принудить стрелять в его родственников. И поэтому офицеры Северной армии воевали только на побережье — исключительно со шведскою армией. "Карательные" ж операции против "повстанцев" лежали на совести Главной армии, набираемой исключительно из славян.
При всем том, — стороны вели себя "по-джентльменски". Пленных с обоих сторон лишь лишали оружия и — сдавали: мы их отпускали не далее пяти верст от расположения русских. Они — нас, допросив, выводили тайком к Нарвской заставе. Такая вот — удивительная война.
Открою секрет, — русским не с руки было раздувать какой-то скандал. Дело в том, что в ходе прежних кампаний русская армия понесла большие потери — особенно среди офицерского корпуса. Иной раз поручику приходилось принять команду над ротой, а капитану порой — батальон!
К счастию, — рядом всегда был резерв офицеров. Пруссия, "выбитая" из дальнейших войн победительной Францией, всегда имела огромный запас офицеров. И по Тильзитскому договору Франция "не ограничивала инициатив уроженцев Мемельского края по службе в рядах армии третьих стран.
Другое дело, что обиды ко Франции носили в себе померанцы с силезцами, коих поляки нещадно вырезывали с согласия лягушатников. И сии офицеры делали вид, что они — родом из Мемеля и на том основании переходили под нашу руку.
Это было, разумеется, незаконно и в быту называлось "владением марками". Согласно уставам Мемельского края, "мемельцем признавался лишь тот, кто владел в крае наделом (die Mark) и выращивал на нем хлеб.
Поэтому прусские офицеры по прибытии в Мемель приходили к тамошней Ратуше, покупали одну (sic!) почтовую марку (die Mark!) и клали ее в указанное место на площади.
Собственным родовым кинжалом сие место взрыхлялось и в землю бросалось ржаное зерно, — после чего офицер сразу же становился "Мемельцем" и с этой минуты мог воевать с ненавистною Францией!
