«Апокалипсис…», предсмертная книга Розанова, резко антихристианская, написана под знаком Египта. Сколько в Египте Розанова знаний о Египте, а сколько — мечты? В ней нет тех нот ужаса, ужаса перед смертью, внезапных возвращений ко Христу; несколько раз Розанов повторяет, что свою «Песнь песней» проживет после смерти каждая душа, но надежду, уверенность в воскрешении души — души-бабочки из куколки человеческого тела — он черпает не в христианстве, а в египетской религии, в культе мумии и в радостной уверенности египтян в том, что мумия — это куколка, из которой вылетит бабочка-человек, воскресающий не только душой, но и телом. «Потому что уж если где цветы, то — за „гробом“. Небесные розы! небесные розы!! — и египтяне вносили мумию» — так заканчивает Розанов «Апокалипсис нашего времени», книгу, написанную на пороге смерти.
Любовь к жизни Розанова с годами все сильнее проявляется как религиозный культ природы, культ источника жизни — солнца. Он говорит о солнце как о живом существе, благословляющем мир, — молится солнцу. Тот же сдерживаемый, подавленный, как грех, как искушение, культ есть и у Мориака. Мориак преследует и искореняет в себе то, чем Розанов живет. «Насколько язычество у нас в крови, — пишет Мориак. — Достаточно после трех дней тумана открыть окно навстречу солнцу, и появляется искушение робко протянуть к нему руки». Говоря об урожае, погибающем под дождем, не видя лика своего огненного бога, о земле как о Кибеле, Мориак имеет в виду не только риторические фигуры. В книгах Мориака, как и у Розанова, ощущается античный религиозный культ природы — первый совершенно сознательно подавляет его, борется с ним. Рассказывая о смерти матери, Мориак пишет, что за десять минут до смерти она показала на щебечущие птичьими голосами густые кроны деревьев и сказала: «Вот чего мне жаль». Всякое отвлеченное, пассивное общение с природой, которая составляет исходную точку религии Розанова, для Мориака — предательство Христа и собственной души, единственной и бессмертной. Этот зажим, не отпускающий Мориака, пока он верен своей правде, становится причиной внезапных порывов, стона тоски по бездеятельной любви к земле как по свободе. «Святые шли в пустыню, но разве они осмелились бы остаться один на один с этой распростертой и живой равниной, с этой телесной землей, на берегу этого огромного тела, которое не может не грешить».
Ничто так не возмущает Розанова, как навязывание понятия греха безгрешной природе. Поверье, что дрожащая осина дрожит, потому что на ней повесился проклятый Иуда, становится для Розанова одной из мрачных иллюстраций того, как тень христианства падает и на невинную природу. Если группа крестьян, похоронивших себя заживо, чтобы отказаться от жизни и быстрее прийти к вечному блаженству, представляется Розанову кульминацией идеи иночества, то враждебное отношение к полу христианских мистиков и святых он связывает с русской сектой скопцов, которые, как святые, только физически, жестоко отреклись от своего пола и буквально истолковали слова Христа «Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его…». «Прощай, небо, прощайте, звезды, прощай, солнце, прощай, месяц, прощайте, озера и реки» («Темный лик»), — говорят вступающие в секту кастраты-скопцы. Эти люди глубоко сознавали, что, порывая с полом, они порывают со всем материальным миром, со всей мистикой солнца и природы. Для Розанова каждый последовательный христианин, каждый, кто пристально всматривается в лик Христа, осуждая половую сферу, идет по пути тех кастратов, разрывая священную связь человека с природой. А как непосредственное следствие этого человек, не выдерживая жизни в «авитализме» христианства, возвращается к земле, но уже с вырванным из земли корнем, с уничтоженной в себе способностью религиозного чувства природы. И это «вырывание корня» бросило «Европу в Вольтера и вольтерьянство», в атеизм, цинизм и грязь.
Что за судьба […]: или — монастырь, или уж если отрицанье — то такое дьявольское, с хохотом, цинизмом, грязью и…
