Про/чтение (сборник эссе) полностью

Представляя себе его живым, давайте подумаем, как бы мы сегодня его приняли, бедного, вечно просящего в долг и одновременного гордого, обличающего наши недостатки, без устали поучающего других, неуступчивого. Подумаем, как мы относимся к его братьям, живущим среди нас. Всегда говорят о трудности его стиля, но дело не только в стиле, нет стиля, нет формы, само строение которых, ритм, акценты не выражали бы той или иной сути человека. Дело в самой сущности Норвида.

Сладостность таких стихотворений Норвида, как «По тем просторам», «Над кровом Капулетти и Монтекки», — это сладостность, до которой нам позволено добраться, только если мы готовы прогрызть горькую скорлупу его иронии, его безжалостной суровости в суждениях о нас, поляках. Всю жизнь он отдаляется от общества, скорее, общество отдаляется от него, не печатая его статьи, воззвания, стихи, теряя его тексты в редакциях, — потому что этому обществу Норвид не подпевает и выступает против его догм.

Отличалась бы реакция нашего эмигрантского сообщества на живого Норвида сто лет спустя?

Эмигранты-современники Норвида сражались не только в двух восстаниях, в Венгерской революции, в кавказских походах или на полях Ломбардии, но и в легионах Дона Педро Португальского, в алжирском Иностранном легионе и во многих других военных кампаниях, не имеющих даже отдаленного отношения к Польше: среди них не только дуэли были в порядке вещей, порой случались и массовые поединки — это была эмиграция, о которой Словацкий писал, что она «добра, пока не дойдет до ножа». И этому сообществу Норвид имел смелость говорить: «Я не верю, что кровью можно добиться будущего (как это было девятнадцать веков подряд). Верю, что пóтом, но не кровью!! Это принципиально разные понятия, не предполагающие полезного сосуществования».

Он требует беречь кровь и жизни и с пророческим пылом повторяет, что «раз в пятнадцать лет будет резня (sic), резня младенцев, и будет разруха и пустота — так будет». Потому что войны, кровопролития можно избежать, только если мысль будет управлять энергией.

«А у нас вечно энергия вперед мысли выскочит».

«Битвы оттого только случаются, что героизм не проявляется прежде во всех сферах жизни. Потому битвы — хирургия, а не медицина».

В повседневной жизни мы не умеем отстаивать свою правду, мы не только духовно ленивы, но и трусливы. В этом Новрид упрекает нас, кажется, чаще всего. Самому отважному на поле битвы народу не хватает гражданской смелости. В этом смысле, возможно, самое показательное — одно из его писем к Крашевскому[327] от 1866 года из Парижа. В нем поэт пишет о своих спорах с Зигмунтом Красиньским, которого любил и о котором говорил как об одном из немногих поляков, с кем можно «благородно разниться», потому что поляки, по его мнению, «умеют или обожать, или осквернять — но не оценивать».

Я говорил это Зигмунту, — пишет он в том письме, — перед его смертью, когда он пришел ко мне в мой угол, где ты был в мое отсутствие. Я говорил ему: Лжете, вы не верите в преемственность истины и превосходство вездесущего Бога!.. А именно вера в последовательность истины зовется надеждой (добродетелью).

В чем состояла эта истина Норвида?

«Что истина — то истина и во вращении планет на небесах, и в зернышке песка, и в сердце, и в кармане, и повсюду. Иначе это пустяки».

В этом письме к Крашевскому Норвид выступает против того, что считает нашим страхом перед правдой:

«Они (поляки) готовы пролить море крови, но нескольких слов правды не скажут…», а Мерцбаху[328] в то же время он пишет:

Мои благородные и талантливые коллеги грешат недостатком бдительности и отсутствием гражданской смелости (…). Когда же мы доживем до тех времен, когда называть глупость глупостью не будет государственной изменой?!! Так, боясь за свою добродетель и ее нормы, светловолосые восемнадцатилетние английские пансионерки, наклоняясь за фиалками, чрезмерно беспокоятся, не приведет ли в беспорядок их юбки сей невинный жест?!! Воистину, иначе склонялись Дебора и Юдифь, вполне лишенные этой мелкой щепетильности.

Когда его хотели убедить, что общество не дозрело до правды, он писал:

Я сам отвечаю перед публикой и ее возрастом — сегодня ей, например, восемнадцать — завтра она может быть совершеннолетней… дело не во времени и не только в публике — дело и в нас самих. Благородный Брокгауз не знает, что сегодня совершенно невозможно продавать книги, как пирожки, сегодня книги — точно пушечные залпы, для которых нужно просчитывать кривую и время полета ядра.

Источник польских трагедий Норвид видит в превосходстве энергии над мыслью, разумом, планированием, в этой польской обратной последовательности.