Смысл Христа не заключается ли в Гефсимании и кресте? Т. е. что Он – Собою дал образ человеческого страдания, как бы сказав, или указав, или промолчав:
«– Чадца Мои, – избавить я вас не могу (все-таки не могу! о, как это ужасно): но вот, взглядывая на Меня, вспоминая Меня здесь, вы несколько будете утешаться, облегчаться, вам будет легче – что и Я страдал.
Если так: и он пришел утешить в страдании, которого обойти невозможно, победить невозможно, и прежде всего в этом ужасном страдании смерти и ее приближениях…
Тогда все объясняется. Тогда Осанна…
Но так ли это? Не знаю».[…]
Если Он – Утешитель: то как хочу я утешения; и тогда Он – Бог мой.
Неужели?
Какая то радость. Но еще не смею. Неужели мне не бояться того, чего я с таким смертельным ужасом боюсь; неужели думать – «встретимся! воскреснем! и вот Он – Бог наш! И все – объяснится».
Угрюмая душа моя впервые становится на эту точку зрения. О, как она угрюма была, моя душа, – еще с Костромы: – ведь я ни в воскресенье, ни в душу, ни особенно в Него – не верил.
– Ужасно странно.
Т. е. ужасное было, а странное наступает.
Неужели сказать: умрем и ничего.
Неужели Ты велишь не бояться смерти?
Господи: неужели это Ты. Приходишь в ночи, когда душа так ужасно скорбела.
Ужас перед пустотой, страх смерти, мысль о смерти заставляют Розанова на минуту повернуться ко Христу, в нем Розанов видит единственную надежду на воскресение. Что есть вера? – спрашивает Мориак, – не только ли ужас? Вера, «горчичное зерно».
«Ведь я ни в воскресенье, ни в душу, ни особенно в Него – не верил», – пишет Розанов в 1913 году («Опавшие листья», т. 1)[298]. Как понять эту фразу на фоне всего прошлого Розанова, огромного количества его статей о православии и христианстве.
Говоря о стиле Розанова, я уже отмечал многослойность его мысли, «многодонность» его произведений. Не слишком внимательный читатель, читая Розанова не сегодня, когда уже можно охватить целое его наследия, колебаний, которым была подвержена его мысль, а современный Розанову читатель его бесчисленных статей о православной религии в консервативном «Новом времени» мог бы с легкостью принять его за верующего христианина, верного сына православной церкви, который выступает только против слишком аскетических ответвлений этой Церкви, за допустимые с точки зрения догматов реформы Церкви, за упрощение разводов в определенных случаях, против частого перемещения священников с места на место, за создание советов при епископах и т. д.
