Вдруг я узнал их: это были Анджей и его жена Бася, они что-то обсуждали. Когда я к ним спустился, чтобы поздороваться, тут же почувствовал, что прервал их на очень важном месте, видимо, это был какой-то серьезный личный разговор.
Не помню точно, в тот раз или несколько дней спустя, они поведали мне свою тайну, тогда еще скрытую за семью печатями: что через пару недель отправляются в далекое путешествие.
Такими они оба остались у меня в памяти: в предвесеннем солнце, сосредоточенные и счастливые перед большим приключением.
Я смотрю на маленькую цветную фотографию, которую они прислали мне меньше года назад: оба улыбаются, Анджей в голубой расстегнутой рубашке, Бася в голубой кофточке на фоне красных кустов, зеленых холмов, зданий странной архитектуры с приземистыми колоннами. Тринадцать лет спустя они выглядели все такими же веселыми, самыми родными друг другу людьми. А ведь смерть Анджея была уже близко: «…жизнеутверждение… к этому, конечно, приходишь только на пороге смерти, о которой знаешь», – пишет он в 1959 году.
Настоящим приключением для Анджея был отъезд в Гватемалу в 1948 году, он, поклонник Конрада, всегда мечтал о далеких странах. Первую попытку к бегству он предпринял в четвертом классе гимназии, а в «Набросках пером», во время оккупации, то и дело упоминает свою мечту уехать из Европы, этой колыбели «культуры и концлагерей».
После парижских лет, когда он перебивался со дня на день, работал на заводе, потом в эмигрантских организациях, в НИД[369], в парижском отделении 2-го Польского корпуса в Hôtel Lambert[370], редактировал еженедельный бюллетень с новостями из Польши, Анджей уезжает с женой в страну, где они никого не знают, без определенной профессии, без языка, почти без денег, чтобы за пределами Европы начать новую жизнь. «Я хочу иметь право сдохнуть с голода, если у меня не получится». В его статьях и письмах часто повторяется этот мотив.
В Гватемале Бобковский, «начиная с нуля, отказывая себе во всем», вырезает кухонным ножом (даже «инструменты» он не мог себе позволить) деревянные игрушки, работает по четырнадцать-шестнадцать часов в день, срочно учит испанский, читая Мадарьягу[371]. У него не создается впечатление, что он очутился в маленьком городе, наоборот – на огромном континенте, где жизнь кипит. Поначалу все его очаровывает, и он ругает Европу, дрожащую перед Советским Союзом, европейских левых, все еще очарованных коммунизмом, Сталиным, и себя, что только теперь понял, как превратился в попрошайку[372]. Со свойственным ему красноречием он ругал и нас, эмигрантов: за громкими заявлениями, что мы не можем жить без европейской культуры, он обнаруживал в нас обыкновенный страх перед свободой, перед самостоятельностью, надежду на помощь IRO[373], Маршалла, Aide aux emigrés[374], квакеров, Джойнта[375] или парижского архиепископа.
Он жалуется, что не владеет каким-нибудь ремеслом, но утешает себя, что умеет отличить ножовку от пилки для ногтей, что уже выгодно отличает его от писателей-реалистов или марксистов в Польше.
Через пару месяцев нечеловеческой работы у него уже есть некоторые инструменты и фрезерный станок по дереву, и он с раздражением смотрит на сидящих вокруг по квартирам IRO «культурных» эмигрантов, поносящих «хамскую» Америку, IRO, которая их содержит и вечно чего-то недодает.
Бобковский прижился в Гватемале, как сам пишет, влюбился в нее. Поначалу, кажется, он видит в ней одни достоинства, с годами оценки становятся точнее и разнятся, и он не скупится на критику. Достается наивным левакам и левым пройдохам за слепой восторг перед Советами, а богачам – за жесткий и тупой антиамериканизм, который так на руку Советам, растущий просто-напросто из стремления к быстрой и фантастической прибыли при неспособности конкурировать с плантациями и фермами переселенцев из Штатов, умеющих при высоких доходах создавать своим работникам-индейцам человеческие условия, по-настоящему о них заботиться. Анджей нападает и на модный и, по его мнению, совершенно «абстрактный» антиамериканизм Европы и самой Америки. Он мечтает о каком-нибудь гватемальском Гомбровиче, который рассеял бы ужасно наивную серьезность, которая ослепляет этот народ и не дает ему посмотреть на себя без пафоса и, как следствие, нарушения пропорций. Он то и дело сравнивает эти страны с Польшей, вспоминая и наши патриотические штампы.
