Корабль на пару часов остановился в Барселоне. Три жарких часа в разогретом и пыльном городе. Скрипучие трамваи, толпа, на первый взгляд так напоминающая марсельскую…
В Барселоне. Захожу в собор в тяжелом стиле Эрреры[197]. У двух алтарей – будний день – толпа молящихся. На стенах несколько фресок в духе ужасного фальшивого модернизма. На одном из боковых алтарей – Мадонна XVIII века, вся в золоте, с огромной золотой короной и маленьким, разрисованным, словно испуганным личиком. На руках у нее Иисус, тоже в золотой короне, в золотых одеждах, держит резной крест, мощный, как булава. Горы цветов на алтаре, на полу. Совсем другой характер у молящихся толп, чем во французских церквях, какой-то домашний уют и аура живой ежедневной молитвы.
Специальный автобус везет меня на гору, где большой музей каталонского искусства. В автобусе полошится немолодая американка. Она прилетела на самолете, улетает самолетом, успеет ли? Отказаться от музея не хочет – рискует. Думаю об «аббатике» Людовика XIII. Что же увидит эта женщина в таком рассеянии ума? Я, в сущности, тоже иду в музей в спешке, и вдобавок через силу, как будто на меня перестала действовать магия нового. Зачем мне музей в Барселоне, если я и Лувр плохо знаю?
Сразу попадаю в зал каталонской скульптуры XII, XIII, XIV веков и живописи той же эпохи. Бордовый красный, серо-голубые и светло-кремовые тона, глубокие черные или китайские – оранжевые. На большой доске сцены из жизни святого Викентия Сарагосского. По преданию, он проявил такой героизм под пытками, что обратил в веру палачей. Тело бледное, зеленоватое, измученное, в красных пятнах крови. Святой лежит, а рядом с ним волк, вóроны и другие звери среди серых скал, немного стилизованных. Вся икона в белых хлопьях снега, которые падают на тело святого. Я всегда смотрю как на загадку на экспрессивную выразительность и безошибочную музыкальность тонов, ясность композиции художников, настолько близких к детскому ви'дению. Ведь тогда это были религиозные «комиксы», это была сугубо тематическая живопись людей, знавших о живописи, о композиции ничтожно мало или совсем ничего. Откуда эта китайская художественная точность расписных досок, которые в те времена даже не были редкостью. Рядом – каталонские скульптуры, такие совершенные по форме и выражению. Распятия с резным Христом в тонах голубой, розовой и бурой полихромии. Что означают огромные выпуклые глаза Мадонны с Младенцем, глаза – как сливы, или Христос на кресте в голубых одеждах? – это повествование формой. Не абстракция, не реализм, а повествование, в котором зачаровано отношение человека к Божеству, к святости или мученичеству, где форма повествует и в то же время является формой.
Не только Сен-Сюльпис, но и Матисс кажутся мне людьми, отделенными от этого искусства пропастью, такой же, какая отделяет аутентичный жест от трафаретного, механического или искусственно изощренного.
Мадонна с Младенцем с коронами, в приглушенных золотых или приглушенных красных тонах, горестные Мадонны без корон, с поникшими головами и распущенными волосами, в самых обычных позах деревенских женщин. Одна фреска из саркофага в Бургосе XIV века: обведенные четкой линией фигуры в толпе – можно было бы их скопировать в точности и выдавать за немецкий экспрессионизм XX века. Рядом с картиной вижу и коренастого немца, старательно копирующего именно эту фреску.
Зал скульптуры и фресок убил для меня все остальное, хотя я и успел краем глаза увидеть прекрасное полотно Мелендеса – единственного уцелевшего в Испании в XVIII веке художника с суровыми, подробными, еще из XVII столетия натюрмортами – bodegóne[198], в традиции Котана и Сурбарана – у него есть испанская, крайне реалистичная скульптура Христа-мученика.
