— Куда? — перепуганно спросил Лёшка. У Витяя хуже прежнего заныло в животе. Неужели Лёшку посадят в камеру? Ну и натворил он, Витяй! Единственное, что его успокаивало, так то, что милиционер, кажется, не хотел уводить Лёшку одного.
— Туда, — ответил капитан. — Отнесём, откуда взяли, в «Сувениры». Скажешь продавщице, что взял, а заплатить забыл.
— У нас и денег нет. Всего одиннадцать копеек, — совсем потерянно проговорил Лёшка.
— Да ну, а я думал — ты богач. Скажи пожалуйста...
Делать было нечего, они пошли за милицейским капитаном. Шли по дорожке, чуть отступив от него, по правую руку. И хотя по радио по-прежнему звучала развесёлая музыка, они шли, с трудом делая каждый шаг. Так, наверно, подумалось Витяю, шли в кандалах каторжники.
Они уже приближались к прилавку, как капитан неожиданно приказал:
— Стойте здесь!
До «Сувениров» оставалось всего шагов с десяток. Приятели видели, как он подошёл к продавщице и, показав ей фанерку, положил её на прилавок. Тут тётка открыла рот и, всплеснув руками, закачала головой. Потом она посмотрела в сторону Витяя и Лёшки и сердито погрозила им кулаком. Капитан ей ещё что-то сказал, и продавщица ответила ему, тут же занявшись отвлёкшим её покупателем. Капитан козырнул ей и направился к ожидавшим своей дальнейшей судьбы друзьям.
— Ну вот что, — сказал он, подойдя. — Уголовного дела на первый раз, ввиду раскаяния в поступке, решено не возбуждать. — Он внимательно взглянул на Лёшку. — Надеюсь, и в последний раз? Стращать не стану. Большие уже. Сами понимаете, шутки с уголовным кодексом плохи.
И хотя говорил он самым серьёзным и даже строгим тоном, Витяй заметил, что глаза капитана будто улыбались.
— Свободны. Можете идти.
Тут произошло самое невероятное. Капитан козырнул Витяю. Да, именно ему, уж это точно. На Лёшку он даже больше не посмотрел и сразу же пошёл назад к своему домику.
Музыка, раздававшаяся из десятка динамиков, опять показалась Витяю весёлой. Что касается Лёшки, то он стоял, не решаясь сделать и шага. Скорее всего ему не верилось, что всё для него так благополучно закончилось и про всю эту историю не узнают ни дома, ни в школе. Уж на Витяя-то он мог надеяться.
— Идём отсюда, — сказал Витяй.
И они пошли. Молча вышли из огромных распахнутых чугунных ворот, свернули направо и зашагали через мост. Понемногу всё глуше доносилась музыка из сада. Они, не говоря друг другу ни слова, шли рядом. «Может быть, — думал Витяй, — Лёшка злится на меня за пережитый страх. Шутка ли, колония!.. — Но Витяй молчал, он не начинал сейчас разговора и ни в чём не раскаивался. — Пройдёт время, — рассуждал про себя Витяй, — и Лёшка поймёт, что я поступил правильно. А капитан этот — молодец. Поверил, что Лёшка и верно так, сдуру». Нет, Витяй не сомневался: Лёшка потом всё поймёт, хоть он и занозистый. Иначе как же дальше дружить?! А Лёшка вдруг остановился и сказал:
— Поехали на троллейбусе. На троллейбус у нас хватит.
И в троллейбусе и дальше, пешком до дома, они молчали.
Но было уже ясно: дружба их не распадётся. Ещё им придётся попадать в разные истории. Будут и хорошие, а эта, неприятная, когда-нибудь и забудется. Ведь они с Лёшкой ещё молодые!
В тот год я ходил в четвёртый класс.
Со мной учился мой лучший приятель и сосед по Ковенскому переулку Лёнька Щёчкин. Порядочный, между прочим, шалопай, хотя и на редкость сообразительный тип. Этот Лёнька был настолько смекалистым, что, весь год читая под партой про Шерлока Холмса и всякие другие захватывающие сочинения, умудрялся притом переходить из класса в класс, да ещё без всяких переэкзаменовок.
Секрет чуда, которому завидовали все остальные лодыри нашего четвёртого «б», таился в Лёнькиных артистических способностях. Верным средством, обезоруживающим самых въедливых из учителей, были щёчкинские показная прямота и чистосердечность.
Если Лёньку, и не подумавшего перед тем выучить урок, вызывали к доске, он стоял возле неё с таким неподдельно огорчённым выражением на своей круглой физиономии, что не выдерживало ни одно преподавательское сердце. Щёчкина отпускали, взяв с него слово, что к следующему разу он будет всё знать.
С трогательной благодарностью в глазах Лёнька клялся именно так и поступить и, положив мел, бесшумно усаживался на место. С этой благополучной минуты и до конца урока Щёчкин, подперев кулаком подбородок, с таким примерным усердием внимал словам учителя, что и в самом деле можно было подумать: не мыслил своего будущего без знания, где находится остров Врангеля или Суэцкий канал.
Но я-то знал, чем была занята гениальная голова моего друга. Лёнька разрабатывал план, как нам улизнуть с последнего урока и успеть на двенадцатичасовой сеанс в кино «Сатурн», где уже третий день шла американская кинокомедия с участием обожаемого нами очкарика — Гарри Ллойда. Я и сам с утра только о том и думал, поминутно нащупывая в кармане пятнадцать копеек, выданные мне на горячий завтрак.