– Не знаю, – помедлив, проговорил Родион. – Наверно, от каждого из нас. Ты вот, Платоныч, допустишь, чтоб твои сыновья стали такими? А есть папы, что держат детей в достатке да в безделье, от которого подохнуть можно, не только что. А другой – совсем другой, но видит красивую жизнь и тоже тянется, на все идет…
– Это правда, Родион, они разные. Даже из рабочих один есть. Пьяница запойный, и через это попал. С тобой просится, изнылся весь.
– Знаю.
– И еще один говорит, что будет работать честно.
– А почему он там не работал?
– У него другое. Он к нам на поселение. Срок отбыл.
– За что?
– От армии уклонялся.
– То есть?
– По религиозным соображениям.
– Ну и! – сказал Родион, мотнув головой, и тут же радостно воскликнул: – А вот и она!
Он махнул рукой, Пина заулыбалась и пошла к складу. Чужаки лениво подымали головы, когда она проходила мимо. Вот подсвистнул кто-то. Пина быстро оглянулась и показала язык, а Родион и Гуцких засмеялись.
– Паспорт принесла! – доложила Пина, чему-то радуясь.
Гуцких пошел с ней в здание конторы, а у склада замаячил Евксентьевский. Он с любопытством заглянул в дверь, громыхнул лопатой.
– Весит!
Родион промолчал.
– Клевая? – спросил Евксентьевский, подмигнув.
– Что-что?
– Девочка была тут сейчас. Клевая?
– Как это?
– Не понимаешь?
– И понимать не хочу, – внятно произнес Родион, тяжело посмотрев ему в глаза.
Ничто, однако, не могло испортить Родиону этого хорошего дня. Не обращая внимания на Евксентьевского, он загремел посудой. Отсчитал чашки-ложки, потом выбрал палатку поцелей и пошел в контору: надо было выписать капсюли и бикфордов шнур.
К обеду они с Пиной уехали на такси в город. Радость, что жила в Родионе с самого утра, передалась Пине, а может, ей и не надо было занимать этого – она сама с кем хочешь готова была поделиться своей беспричинной радостью. Когда машина с моста плавно взяла в гору, Пина склонилась к Родиону и негромко, чтоб не слышал таксист, проговорила:
– Знаешь, будто я не по дороге еду, а по земному шару…
Обедали в главном городском ресторане, и Пина улыбалась все время, и Родион тоже, хотя ничего смешного не видел в том, что это не ресторан, а настоящая обдираловка, что прислуживают в нем молодые неслышные парни, которые делают все с хамской вежливостью.
– За версту чуют, – сказал Родион.
– Что?
– Что мы не ресторанная парочка… А знаешь, Санька Бирюзов одного такого в прошлом году допек.
– Как?
– На углу у нас в галантерейной палатке торговал. Здоровый лоб, ему бы землю пахать! А Санька всякий раз, как проходит мимо, останавливается и спрашивает: «Почем соски?» Допек – куда-то делся этот торгаш…
– А ну их! – махнула рукой Пина. – Давай и сегодня не пойдем в кино?
– Давай! – охотно согласился Родион.
– Знаешь, мне еще надо чемодан сдать.
– Куда?
– На вокзал, в камеру хранения.
– Зачем?
– А куда я его дену?
– Ко мне.
– Нехорошо, – задумалась Пина.
– Почему? – удивился Родион.
– Так.
– Ерунда. Сейчас прямо и отвезем. А потом погуляем.
– Пойдем к реке, – предложила Пина. – Вечером она густая и черная.
– А ты откуда знаешь?
– Ты вчера ушел, а я не хотела спать. Схватила свитер и на речку.
– Дурак я, – сказал Родион.
Пина рассмеялась, а Родион совсем забыл то мучительное состояние, когда не шли слова и он отворачивал щеку в пороховых конопушках, засовывал поглубже в карман беспалую руку, чувствуя себя перед Пиной тупицей и уродом.
Народу на улицах гуляло еще больше, чем вчера. Набережная отделялась от реки старинной чугунной решеткой с горбатыми лупоглазыми орлами, совсем не грозными, а скорей смешными в своей немощности. Родиону с Пиной сегодня все казалось смешным. Они то и дело переглядывались, улыбаясь, и совсем не смотрели на толпу.
В приречных скверах было тепло и сухо, а от реки тянуло сыростью. Вода внизу и вправду чернела с каждой минутой, уже не отражала ни парковых лиственниц по берегам, ни темных громоздких зданий, ни медленных заводских дымов, застилающих закат. За рекой было тихо, а с этой стороны городские шумы пригашивал сквер. Все готовилось к ночи, к покою, а Родион снова вдруг представил себе Саньку в этот поздний час, и отлаженная неторопливая жизнь этого старого сибирского города показалась Родиону совсем другим миром. Как-то не верилось, что не так далеко, в двух часах лету отсюда, ревет в продымленной тайге огонь, обагряя небо, гулко трескаются в этом содоме дерева, а Санька заканчивает площадку. Костер, должно быть, развел, чтоб посветлей, рубит молодняк, растаскивает коряги.
– Опять о чем-то задумался? – Пина потянула его к скамейке, что стояла у самой решетки. – Может, расскажешь?
– Да что рассказывать-то? – встряхнулся Родион. – Все о том же. Скорей бы отсюда.
– Ночь пройдет быстро, – протянула Пина, и Родион уловил чистый запах ее легких волос. – А ты на вертолете летал?
– На вертолете хорошо-о-о! – успокоил ее Родион. – Только нам век бы его не видать.
– Почему?
– На этой трещалке всегда беда летит.
– Что-то я не пойму, Родион.
– Ты же знаешь – я уже раз пользовался этой машинкой…
– Хорошо еще, что спасли!
– Я не помню ничего, это Санька все.
– А что он рассказывает?
