Ручей хорошо пробил по склону. Солнце полыхало в своих несказанных высях, так что даже голова дурела от его весеннего старанья. А еще горячие булыжники поддавали тепла, словно тянулась тут сплошная банная каменка, однако воздух этот был сухим и легким. Он стремился по руслу обратным током, вверх. Нет, от этого солнца и неба такого блеклого не жди ничего. Бывает, правда, в зной и сушь, что и туч-то на небе духу нет, а солнце заволакивать начнет едва видными белесыми туманами; они смягчат синеву неба, приопустятся, помутнеют, и глядишь – насобирают мало-помалу на дождик. Но сейчас ничего хорошего не предвиделось. Солнце, опустившись к гольцам, послабело будто, однако там его могли уже застить легкие дымы от пожара. Но почему так скорбно кричат канюки? Может, учуяли пожар и в тоске кружат над своими гнездами?
Когда солнце опустилось за хребет, Пина ушла к стану. Урчащая Учуга словно прибавила голосу, и от нее потянуло влагой и холодом. Гольцы облило розовым закатным светом, а долина быстро затенялась, и в ней свежело. Пина умылась в реке, перебрала рюкзаки, мешки, ящики. Продуктов-то, оказывается, не густо. Картошки на два присеста, масло прогоркло, консервов и десятка банок не набиралось. Был хлеб, но его эта орава скоренько умнет, если возьмется. Правда, лапша есть и сахару еще много. В общем, на два дня всего хватит, а там в город…
Пожарники пришли в сумерках, поужинали, покурили и полезли в палатку.
– «Большую медведицу» я раз попробовал, но дошел, – донесся голос Гришки.
– А что это за медведица?
– Это пива отпиваешь и доливаешь из бутылки белой. Потом запиваешь этим ершом и обратно доливаешь. Давишь, пока ничего не останется. Ну, я дошел! Так чистило, что об забор губу разорвал.
– Орел ты, Гриша! Правда ведь, дядя Федя, орел?
– Да еще какой! – отозвался Неелов.
– А что ты еще пил? – подзадорил кто-то Гришку.
– Одеколон, – взялся объяснять Колотилин. – Жгет, будто пожевал крапиву, но действие – ничего! Политуру пил. В нее надо соли сыпануть, а когда уж осядет – тогда. Да чего я, мужики, только не пил! «Самосвал» пил, «Кровавую Мэри»…
– Кого-кого?
– «Кровавую Мэри». Это водка с томатным соком. Русский коктейль пил…
– А это что?
– А это сто грамм московской выпьешь, потом сто грамм столичной и попрыгаешь малость, чтоб перемешалось…
В палатке кто-то засмеялся:
– Врешь ты все, Гриня!
– И правда вру, – согласился Колотилин, и снова послышался добродушный смех.
Пина тоже улыбнулась и перестала слушать. Ей хотелось спать. У костра уже сладко сопел Бирюзов, а Родион все пил свой соленый чай, оглядывал темную долину и звездное небо. Пина сидела напротив, следила за его взглядом и силилась понять, о чем он думает, осматривая эти черные склоны, далекие сполохи пожара, Млечный Путь, что рассыпался полосой прямо над долиной.
– Пина! – тихо окликнул Родион.
– А?
– Ты видела когда-нибудь спутник?
– Нет. – Пина даже сама поразилась тому, что действительно ни разу в жизни не замечала на небе спутников, которые, как пишут, похожи на летящую звезду. Их запустили, наверно, уже больше сотни, но почему, правда, не видать?
– Хоть бы какой усмотреть, – сказал Родион. – Наш или американский – все равно…
– А зачем? – поинтересовалась она.
– Ты бы полетела вообще-то?
– А ты?
– Хоть сейчас!
– Без тренировок?
– А я тренированный, – засмеялся Родион. – И знаешь, о чем я подумал?
– Ну?
– Спутники ведь можно приспособить для нашего дела.
– Как?
– Пожары с них засекать.
– Неужели правда, Родион?
– А то!
Они помолчали. Уже давно пора было спать, и Пина спросила:
– Сюда змеи не приползут?
– Ты в палатке ляжешь.
– А вы с Александром где?
– Если потеснятся – тоже. Буди Саньку.
Потеснились. В палатке продолжался какой-то разговор.
Пина долго разворачивала мешок и влезала в него, прислушиваясь к спору.
– Ишь ты, «любить своих врагов»! Люби. А меня не заставляй, у меня своя голова. Любить врагов! Хреновина все это…
– Постой, а если у него вера такая? А?
– Вера! Это дура-вера.
– Не-ет, всякую веру надо уважать.
– Уважать? Нет, шалишь! Не всякую! Слышь, Баптист, вот ты говоришь, что у тебя в России и дочка, и сын, и жена, и дом. Так? И вот я тебе становлю вопрос. Будто к тебе в избу лезет зверь. Так? Ты тоже оружию не возьмешь?
– Топором ссяку, – послышался в темноте несильный голос Баптиста.
– Ага! А если бандюга?
– Ссяку.
– Ага! Тут я тебя и съел! А если на Россию, положим, бандюга вроде Гитлера?
– Это другая статья! На том свете, перед Богом-то, все…
– Другая статья! На том свете! Дом-то твой не на том свете, а в России стоит! Гриша, слышь?
– Чего? – отозвался Колотилин.
– Ты служил?
– А как же!
– Родион! А ты?
– Действительную отсаперничал, – отозвался Гуляев. – А под конец в десанты попал…
– И я служил. А дядя Федя насквозь войну прошел. И Гуцких тоже. И вот, – слышь, Баптист? – ты думаешь, мне лить свою кровь охота? Дураков нету. Однако гляди, Родион, в случае чего, значит, мы с тобой должны детей этого Баптиста оборонять?
– Выходит, так, – подтвердил Родион.
– А почему?
– Кто их разберет, ёлки-моталки! – подзадорил Родион.
