Вторая была дочкой заведующей лаборатории. Но не научной, а лаборатории винного комбината. Мама моя родная, это ж какими штофами она нам вино на дом отсылала! И квартиру хорошо отремонтировала, с чешским кафелем и сантехникой. Ну и параллельно мои старались не отстать: от масла и сыра холодильник лопался, мед и орехи на столе не переводились – это они детородности старались поспособствовать. Всё вроде было нормально, но Нинка, вторая жена, была девкой ушлой, и мне пришлось стеречься. Я тогда после кодеина на порошок уже крепко сел, а она заметила. Научился колоться под ноготь большого пальца ноги, а следом выпивать стакан вина, чтоб кайф оправдать. Больно, конечно, в первый момент, но куда от неё денешься, такой заметливой? А шприцы швырял прямо в дворовое окно, пока соседи с первого этажа не устроили расследование: а откуда это шприцы сеются на их головы по вечерам? Нинка, я думаю, сообразила, но промолчала, а пока стала выслеживать, как чекист контру.
Но тут случился небольшой вселенский апокалипсис в виде кончины советской власти. И безработный папашка с маман перебрались ко мне, в Ереван – будущих внуков нянчить. Я их, конечно, устно не стал разочаровывать. Но в остальном разочаровал, сильно разочаровал. Я тогда уже в Госплане работал. Кто по возрасту из комсомола выбывал, тот шел в партийные органы, то есть на повышение. Или в Госплан – топтаться в кадровом отстойнике среди такой же полуноменклатуры в ожидании подходящего момента. Они с маман совсем другим ожидали меня увидеть, сотрудника важного правительственного органа. А я – с черными кругами под глазами, тощий, как дистрофик. Маман – в слёзы, а они у неё и так после закрытия райкома не пересыхали. Стала врачей обзванивать. А я что – дурной, анализы сдавать?
Я как раз тогда отцовский тайничок обнаружил с облигациями, которые уже тыщу лет никому не нужны. Но сумел сбыть, зарядился под завязку. Родители – в вой, но я им показал, кто в доме хозяин. Нинка вызвала свою лабораторную маман, а та просто собрала в чемоданы тряпичное и серебряное приданое – ведь чешскую сантехнику уже не отдерешь – и увела свою чистюлю от греха подальше.
Вот из-за её демарша, наверное, и получила моя бедная мама инсульт и свалилась в постель на полгода. Папашка от неё не отходил, а я между тем другой, и очень солидный тайничок обнаружил. Вот тогда-то я и пересел на внутривенное и ощутил «мглистый пурпур веселья без дна». Да, это был всем кайфам кайф! И никакой вой папашки, обнаружившего оскудевший тайничок спустя месяц, не мог его испортить. После этого он остатки стал на себе носить и как что – шасть к соседям со своими запасами. Отсиживался у них от периодов моего буйства. Мама к тому времени уже умерла, царствие ей небесное, ненамного пережила свою любимую советскую власть. Да и бедный мой папа вскорости последовал за своей властью и женой. Бедные люди, упокой Господь их души, как зомбировала их советская власть, так и утащила за собой в преисподнюю!
Светка была ровно на голову выше меня и вообще спортсменка. Веселая была, игрунья! Не то чтобы она на мою квартиру купилась, но квартира сыграла свою роль, сыграла. Она ведь считала, что квартира – производное от достоинств человека. А потому в таких апартаментах мог жить только умный и солидный, но не понятый предыдущей дурой человек. Я здесь, говорила, прямо как у себя дома, в отцовской квартире. У них в Баку точно такая же сталинка была, когда родителям пришлось без штанов драпать через балконы в девяностом. Но выжили. Их Гарри Каспаров вместе со своей родней и соседями чартерным рейсом вывез. Это ж сколько там напичканных добром квартир осталось! Армян же история не учит. Домовитые, всё в дом. Вот и Светка. Деньги зарабатывала хорошие, видак купила, кассет целую прорву. Американские фильмы про любовь очень любила, млела перед телевизором, когда я был уже в отрубе. Всё удивлялась, что дорогая румынская стенка стоит, а на полках пусто. Купит хрустальную вазочку, поставит на полку, порадуется пару дней, а на третий её уже нет! Разбилась, говорю. Она уже начинала догадываться, когда её арестовали вместе со всеми сотрудниками её конторы.
Меня из Госплана попросили к тому времени. Не могли, наверное, простить коммунистическое происхождение и имя. А жить-то надо! А я что – даром комсомольским организатором работал? Видаков тогда еще почти ни у кого не было, я и стал массовые сеансы устраивать дома. Не так чтобы очень, но на кайф хватало. Ребята приходили из наших, здесь же и ширялись, и мне доза перепадала. Один раз привели важного такого человека, с золотыми цацками. Давай, говорит, квартиру мне продай, сделаем фиктивный обмен на однокомнатную в хрущевке. Хорошие деньги заплачу, говорит.
