Солнечные лучи, словно золотые нити, пробивались сквозь переплетение крон, едва касаясь земли, где царствовал вечный полумрак. Воздух, густой от влаги и ароматов, обволакивал всё вокруг: сладковатый запах орхидей смешивался с терпким душком гниющих листьев, а где-то вдалеке витала свежесть водопада, невидимого, но слышимого. Гигантские деревья-исполины, обвитые лианами-удавками, тянулись ввысь, их стволы, покрытые бархатным мхом, хранили секреты столетий. Эпифиты, словно паразиты-художники, раскрашивали кору яркими всплесками бромелий, а под ногами ковёр из папоротников шелестел, будто шептался с потревоженными ящерицами.
Гул жизни вибрировал в пространстве: раскатистые крики ревунов сливались с пересвистом попугаев ара, их алые и лазурные перья мелькали в вышине, как живые искры. Где-то в чаще хрустнула ветка — возможно, ягуар сменил засаду, невидимый и беззвучный. Над болотцем, затянутым ряской, стрекозы с аметистовыми крыльями застывали в воздухе, а в мутной воде мелькали тени пираний. Даже тишина здесь была обманчива — под треск цикад и шорох чешуи по коре скрывался ритм древнего сердца, бьющегося в такт дождям и засухам.
Ветви, словно руки, протянутые сквозь время, качались под внезапным порывом ветра, роняя капли с прошлого ливня. Где-то высоко, в куполе из листьев, завязался бой — стая капуцинов, визжа, гонялась за белкой, сбрасывая вниз спелые плоды. Один, лопнув о камень, обнажил рубиновую мякоть, и тут же к нему слетелись бабочки-морфо, их синие крылья мерцали, как осколки неба.
С каждым шагом джунгли менялись: то становились тесными, сжимаясь стеной из бамбука, то раскрывались в полумрак пещер, где сталактиты обрастали паутиной и корнями. А когда солнце клонилось к закату, туман поднимался от реки, окутывая всё молочно-сизым саваном. В темноте загорались глаза тапира, светлячки заплетали в воздухе гирлянды, и где-то вдалеке, завывая, отвечал ночной лес, напоминая, что здесь человек — лишь гость, затаивший дыхание перед лицом вечности.
Здесь, среди бесконечной борьбы и симбиоза, природа не просто существовала — она дышала, жила, поглощала и рождала вновь. И каждый, кто осмеливался войти в её святилище, чувствовал это: кожей, сердцем, древней памятью то, что она шептала. Жрец тоже чувствовал это, тоже слышал ее слова. «Ты дома… Здесь, среди хаоса, где царит совершенный порядок.»
— Дядя Женя, ну прошу тебя, отойди же ты от окна, — Колун мягко, но настойчиво взял за локоть высокого и плечистого старика в безрукавке на собачьем меху и решительно оттащил его в глубь комнаты. С неожиданной, для своего преклонного возраста, энергией в голосе тот принялся ругаться:
— Серёга вот чего ты из меня совсем старого дурака делаешь! Ты все рассказал, я все понял! Я ж башку в окно по пояс не высовываю и благим матом на всю округу не ору! Подошёл как ты учил медленно, с краю… Тьфу ты! Да пошло оно вообще к черту, твоё это укрытие! Я сам помогать вызвался, а ты меня запер, как в острог и мучаешь своими правилами уже вторую неделю! А говорил, говорил! Три-четыре дня!
— Ну дядя Женя! — страдальчески затянул полковник Дуванов, ну ты же понимаешь! Я ж не прихоть тут свою на тебе тешу! Дело того требует!
— Да понимаю я всё! Понимаю, что дело! Сам же тебе это дело и предложил. Но корежит меня от такой жизни! Я ж в день вёрст по двадцать по лесу у себя там нахаживал, а теперь вот застрял в тесноте! Дай мне хотя бы через брань эту пар свой выпустить! Я обещал, значит вытерплю! Но то, что до вытерплю молча — такого уговора не было!
— Хорошо, хорошо! Выпускай пар, ори на меня, ругай меня, но только всё тихо и аккуратно! Слишком ты для меня дорог, что бы тебя от пули какого-нибудь лихого залетного снайпера потерять.
— Да я скорей на одной из твоих адских машинок к отцам отправлюсь, прежде чем меня какой нибудь снайпер твой найдёт.
Уже две недели отец Евгений и Колун, он же полковник Дуванов Сергей Иванович, скрытно проживали на аэродроме поселка Агой в Туапсинском районе в ожидании транспорта с очень нужным для задуманного ими дела грузом.
Колун опутал всю территорию аэродрома таким количеством взрывчатки, что когда попытался объяснить дяде Жене на карте объекта, как здесь «туда ходи, а сюда не ходи», тому показалось, что заминирован каждый метр.
Полковник стоически переносил брюзжание старика по этому и другим поводам и не сердился. Дядя Женя нравился ему. Этот Северо-Кавказский отшельник был неожиданно открыт и общителен для человека ведущего монашеский образ жизни. Он не пытался ничему его учить, не доставал заумными речами и не смущал свойственной, как считал Колун, всем монахам унылостью образа. У дяди Жени были очень подвижные руки с узловатыми длинными пальцами и очень добрые глаза. Да, часто эти глаза загорались воинственным огнём, стоило Колуну лишний раз напомнить тому о безопасности, но чувствовалось, что бухтит он совершенно беззлобно.