Тот беззвучно зашевелил губами, но потому как они кривились и без переводчика было ясно что наёмник сыпал проклятия.
— Хочешь, что-бы я поискала сама? — прокричала она ему в лицо, -подумай ещё раз! Это не будут ласковые прикосновения!
Несмотря на то, что ей удалось отплатить ублюдку, девушка не чувствовала ни облегчения от того что можно перестать притворяться, ни удовлетворения от победы. Где-то внутри сердца словно появился зуд, приносящий раздражение и беспокойство. Она понимала, что не время и не место размышлять о душевном равновесии и потому хотелось поскорее убраться из этого места, оказаться рядом с сыном, снова стать женщиной и матерью, заботящейся о ребенке, а не безумной стервой, убивающий людей.
Марина принялась шарить по карманам армейских штанов. К счастью, ключи нашлись быстро и через минуту он плюхнулась в огромное водительское сидение и запустила стартер. Мотор бодро зарычал, и Марина почувствовала себя немного легче от того, что железная зверюга под капотом уверенно ей подчинилась.
— Мать-одиночка, это диагноз, — сказала она себе грустно, — радуешься любой помощи, даже от простой тачки.
Девушка погладила ладонью шершавый козырек приборной панели, налаживал контакт: Давай, дракон, вывози меня к дому. На тебя вся надежда.
Ямадуты обогнули с западной стороны гору Сумеру — центр мироздания и устремились на юг, туда, где время растворялось в бездне, а пространство скручивалось в бесконечную спираль. Впереди лежала Наракалока — царство Ямараджа, владыки смерти и хранителя закона кармы.
Город, в котором правил их господин, не принадлежал ни земле, ни небу. Высеченный из самой вечности, из камня, что старше звёзд, издалека он казался темнее самого мрака, что глубже космической пустоты. Стены его возвышались, как исполинские надгробия, окутанные туманом, сотканным из вздохов ушедших душ. Воздух здесь был густ от запаха ладана и тления, а каждый камень помнил крики грешников и тишину праведников.
Кинкар и трое братьев опустились у северных ворот и почтительно ступили на улицы города — не мостовые, а реки расплавленного серебра, текущие в такт ударам незримых сердец. Эти реки отражали не свет, а судьбы: в их мерцающих потоках мелькали лица тех, кому суждено предстать перед троном Повелителя. Над водами парили мосты из чёрного нефрита, их арки были украшены барельефами, изображающими круговорот сансары — рождение, страдание, смерть и возрождение. Кинкар видел, как под этим мостами шествуют души, ведомые другими слугами Ямы — чьи тела здесь были подобны теням, а глаза горели холодным синим пламенем. Их безмолвные шаги не нарушали тишины, но заставляли дрожать саму материю мира.
Город, лишённый Солнца и Луны, освещали звезды Мритю — кристаллы, застывшие в ледяном пламени, висящие в небесах словно слепые окоёмы. Их свет не грел, а обжигал душу, обнажая каждую тайну, каждую ложь. Дома здесь служили не жилищами, а храмами-архивами. Стены их были покрыты свитками из кожи, исписанными именами и деяниями всех, кто когда-либо жил. Ветер, пронизывающий улицы, шептал эти имена, смешивая их с плачем детей, которых не успели родить, и смехом стариков, что не дождались прощения.
Ямадуты приблизились к центру города, где на острове, окружённом рекой Вайтарани — потоком из крови, слёз и раскаяния, — высился Дворец Повелителя. Его шпили пронзали небо, словно копья, направленные в сердце иллюзии. Река, кишащая костями тех, кто пытался бежать от суда, бурлила у его подножия, но воды не смели коснуться стен Дворца. Мост через Вайтарани был единственным путь внутрь. Пройти по мосту, не сорвавшись в бездну могли лишь те, чьи сердца обладали легкостью пера истины.
Видавший многие миры и величественные храмы Кинкар знал: Дворец Ямараджа — это не строение, а воплощённый закон. Его стены сложены из золота Джайны, металла, который невозможно расплавить ни адским жаром, ни ледяным дыханием времени. Каждый кирпич отлит из слитков, добытых в рудниках Мрита-логи, мира, где умирают даже боги.
Фасад Дворца украшали барельефы, изображающие 8,4 миллиона видов смерти: от незаметного увядания цветка до гибели вселенных. Над вратами, высотой в тысячу локтей, висел щит с символом Ямы — весами Калачакры, чьи чаши уравновешивали добро и зло, боль и благодать.
Четверо ямудутов вошли внутрь Дворца. Зал Молчания, первый из бесчисленных покоев дворца, поглощал звук, цвет и память. Здесь души ждали суда, стоя на коленях на полу из чёрного опала, в котором, как в зеркале, видели отражения своих поступков.
За Залом Молчания лежала Галерея Времени — коридор, стены которого покрывали фрески, меняющиеся с каждым вздохом. Они показывали не прошлое или будущее, а вечное настоящее: страдания голодных духов в Нараке, блаженство дэвов в Сварге, бесконечные войны асур. Пройти галерею можно было лишь с закрытыми глазами, ибо тот, кто видел эти образы, навеки терял покой.