В четырнадцать лет я сломал вторую кость, берцовую кость левой ноги, сломал, когда с подростками крутил сальто на больших терриконах песка новостройки, и если на руке видимых изменений при переломе не наблюдалось, она просто повисла плетью, то на ноге в месте перелома сразу взбухла тёмно-синяя шишка, вокруг которой разлился багровый кровоподтёк, а, кроме того, в момент приземления, я услышал внутренним слухом явственный хруст в коленном суставе. Скорую помощь вызвала моя учительница истории, оказавшаяся неподалёку со своим мужем, но скорая не приехала, и в больницу меня отвезла милицейская машина с тремя молодыми сержантами. Мы подъехали прямо к крыльцу приёмного покоя, и двое из них осторожно, с обеих сторон, подхватили меня на руки, занесли внутрь и посадили на приткнувшуюся к стене каталку, и один из них отправил санитара за врачом; они не оставили меня до тех пор, пока врач не появился.
С этим переломом я пролежал в больнице две недели, и это было только начало: сутки я не ел, потому что желудок превратился в дрожащее гнездо тошноты, принимая только воду. Тогда я и заметил, что зрение человека голодного чрезвычайно ясно воспринимает мир вокруг, в особенности цвета мира, которые становятся предельно насыщенными, и возникает понимание, что этот синий и есть синий, этот красный и есть красный, а не тот, что ранее, в сытости, за красный принимал, Ходить я не мог, потому что в больнице не хватало костылей, а, может, даже не было вовсе, те, кто передвигался при помощи костылей, говорили, что их принесли домашние, и подростки постарше носили меня на руках; именно тогда, в грязном больничном туалете, в стенах, с отколовшимся кафелем, где воздух щекотал и раздражал ноздри концентрированным сверх всякой меры запахом хлорки, я начал курить.
Почти каждую ночь мне снилась лесная тропинка и камни, которые мне всё труднее было носить, ибо двигался я только при помощи рук, в горизонтальном положении, как умершая такса, снился дед Яков, который на пятый день моего пребывания в больнице, явился ко мне в палату, пахнувший дымом, рыбой и хвоей, и поставил у койки самодельный сучковатый костыль, с набалдашником, замотанным байковой тряпкой, чтобы не натирал подмышку. Я просыпался, чувствуя себя калекой, и молча слушал призрачные потрескивания, присущие всем строениям в тихой темноте, вбирал слухом бумажное шуршание больной кожи, редкие стоны и судорожный храп, неразрывно связанные с запахом лекарств и запахом больных тел. Через неделю загипсованная нога начала нестерпимо чесаться, и вскоре это перешло в ежесекундный зуд, особенно донимавший меня в области икры; медсестра, замученная мной, но тронутая моей четырнадцатилетием сединой, принесла мне длинную деревянную линейку, которую можно было просовывать под гипс через верхний, разработанный уже раструб, напоминавший раструб голенищ ботфорт, но туда, где зуд был особенно нестерпим, линейку просунуть не удавалось; я думал, что, скорее всего, это были блохи.
Мать и отец чередовались в приходах ко мне, покупая газированную воду и заливая понемногу под гипс, что приносило кратковременное облегчение; приходили они в одно и то же своё время, и перед приходом каждого из них я старался не курить. Я тяготился односложными, повторяющимися разговорами, вопросами, на которые приходилось повторять ответы, тяготился тщетным поиском живости в нашей скованности и нередко, после ухода одного из них, сознание моё бурлило диким, взрывным и стремительным звездоворотом невысказанного, сдерживаемым, а потому распирающим. Тётушка Лиз, напротив, посетив меня несколько раз, приносила успокоение, вырабатываемое истинной верой и гармонией, будто религия вручила ей невидимую лонжу на канатоподобных путях этой жизни. Тётушка Лиз подбирала и приносила мне книги из богатейшей библиотеки своего мужа, который, помимо ежедневного профессионального отслеживания, выявления и исправления ошибок в газете, в словах, омографах и омофонах, правки неточностей и нестыковок, обладал обширной эрудицией, перманентной любознательностью в истории древности, да и в истории человечества и естествознания в целом, и мой разум, как новорождённый плод, выплеснулся в сияющий, переливающийся мир многовековых человеческих мыслей и фантазии, мир, вооружавший точностью фактов и разоружавший романтикой преданий.
