Меня предложили на Госкомитет по Чернобылю. Точнее, по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Всё, что про меня знали, – строитель из Сибири. Реакция та же – ну что это, какой из него «Чернобыль»! Получил сорок шесть процентов, это на четыре процента меньше, чем надо, зато чувствую – не закипаю, не ужасаюсь, всё закончилось. И тут вышел Иван Степанович Силаев, его очень уважали:
– Я ручаюсь за этого парня, прошу вас.
После всего Силаев позвал к себе:
– Расскажу тебе анекдот. Значит, 1945 год, 10 мая. Берлин. Нашли в канаве пьяного, грязного, без документов и без чувств человека. СМЕРШ в замешательстве. В пистончике брюк записка: «Юстас Алексу – можете расслабиться».
Налил мне виски, бутылка была большая, с насосом, хватало на всех и на все случаи. Через одиннадцать месяцев был август 91-го и другая страна.
И я уехал, расслабленный и вполне довольный возвращением домой и в профессию.
Через два дня Иван Степанович позвонил мне уже в Красноярск:
– Я подписал распоряжение о назначении тебя заместителем председателя Госстроя России. Неделю на сборы.
Мы тогда создавали МЧС. Спасательной службы как таковой просто не было. Теперь можно спорить, анализировать – наверное, что-то можно было сделать по-другому. Но я эти мысли всегда останавливаю. Потому что всегда очень расстраиваюсь, когда понимаю, что можно было лучше, но мы не смогли. На тот момент. Тяжело об этом думать. Хочется всё-таки, чтобы больше оставалось в памяти как раз того, что могли сделать и сделали.
Помню, как набирали первую команду в новое министерство спасателей. Первый состав – он на то и первый. Я этих людей даже добровольцами назвать не могу. Они были невероятно азартными и настроенными очень и очень патриотично, они хотели заниматься этим делом, они были из разных профессий совершенно. Но каждый из них уже видел крупнейшие катастрофы того времени. Начиная с землетрясения в Спитаке, тогда в Армению впервые впустили иностранные группы спасателей, оснащённых от и до, профессионалов с обученными собаками, эхолотами, гидравликой, рациями. А у нас ничего такого не было.
И после Чернобыля мы поняли ещё одну важную вещь: все лекции по гражданской обороне – ерунда, нам рассказывали про розу ветров и противогаз, про то, как этот противогаз надевать и куда ползти в случае ядерного взрыва, а это не работает.
То есть к нам приходили и работали люди, которые понимали, в каком плачевном состоянии абсолютно всё. Они приходили сами, брали на основной работе отпуска без содержания и работали у нас бесплатно. По крайней мере, первые месяцев семь-восемь.
Мы начинали что-то писать, изучать, делиться собственным опытом друг с другом. Интернета не было, мы добывали какую-то литературу, информацию.
Много ребят приходило из Министерства обороны, много было ребят из науки, причём больших специалистов. И конечно, много было ребят из профессиональных управленцев рисками, из советской, «догужиевской» комиссии по чрезвычайным ситуациям.
Тогда был не комитет, а Государственная комиссия при Совете Министров СССР по чрезвычайным ситуациям под председательством Виталия Догужиева. И вот мы, я помню, на Красной Пресне в каких-то подвалах встречались с этими ребятами, которые работали кто в Спитаке, кто в Чернобыле, кто ещё где-то. Которые работали в альпинистских спасотрядах, в контрольноспасательных службах.
У каждого было своё мнение, как это строить, как это делать. И отбор в наши отряды шёл по результатам работы. Не было такого, чтобы специалисты по подбору кадров поговорили, пообщались – этот пойдёт, этот не пойдёт.
Мы параллельно и работали, и строили саму организацию. Писали законы: «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера», «Положения о статусе спасателя». В тот момент профессии такой в тарифно-квалификационном справочнике не было. Сколько платить – непонятно, во сколько пойдёт на пенсию – непонятно, какая страховка – непонятно. Ничего не понятно. Тогда впервые появились профессия, закон, тарифы, разряды и так далее.
Тех, кто пришёл, мало волновали власть, карьера, политика. А если говорить ещё точнее, то совсем не интересовали. Они с горящими глазами приходили и говорили: «Вы знаете, появились ребята, которые наладили производство первого гидравлического инструмента. И это будет уже не “Бош”, и не “Блэк энд Дэкер”, и не “Холматро” – это будет наш, отечественный! Давление восемьсот семьдесят атмосфер! Взяли гидравлику от самолёта “Су-25”! Сделали вместе с Институтом стали и сплавов!»
Они были первые, очень достойные, болевшие за дело, рвавшиеся что-то сделать для страны. Время было такое. И люди были такие. Уже сегодня я могу сказать, что считаю их похожими по духу и характеру на пламенных революционеров предыдущего столетия. Людей, ехавших туда, где трудно, – кто-то шёл «путём Че Гевары», кто-то иным путём.
