Оставшиеся сворачивали лагерь, вытаскивая колья и шесты, снимая палатки, скатывая ковры и стараясь упрятать в корзины и сундуки все то, что накопилось за семь лет оседлой жизни, и огорчаясь тому, сколь многое придется оставить. Многие с большим или меньшим сожалением выбрасывали чудесные, но бесполезные сокровища, хранившиеся со времен разграбления города – на улицах исчезающего лагеря валялись бронзовые треноги, изящные столики из кости, громадные бронзовые горшки, всевозможные бронзовые и мраморные статуэтки (голова там, нога здесь, туловище неизвестно где); все было разбито, погнуто, искорежено, так что в целом поле выглядело так, словно тут совсем недавно сражались два племени гигантов.
Примерно так же поступали и с громоздким инструментом, оборудованием и орудиями: по возможности их разбирали на части, но чаще просто ломали из-за нехватки транспортных средств, места или из-за тяжести и размеров. Водяные колеса и прессы, лебедки и токарные станки, баллисты и катапульты походили на расчлененные великаном туши, приготовленные для пиршества и забытые в спешке. Огромная маслобойня, в проектировании и сооружении которой участвовал сам Темрай, так и осталась стоять на каменном фундаменте. Уже сняли навесы, под которыми раньше хранили инструменты, и голый остов выпирал из земли, как кости поспешно похороненного мертвеца, для которого выкопали слишком мелкую могилу.
Женщины с присущей им практичностью складывали широкие ковры, на плетение которых ушли годы. Кто-то попытался спасти и прихватить с собой бревна для запруд, но дерево прогнило и никуда уже не годилось. На холме остались набитые соломой фигуры-мишени, в стрельбе по которым практиковались лучники. В общем, лагерь выглядел так, словно по нему уже прошло вражеское войско: все перевернуто, разбито. Повсюду кучки мусора, отходов и не нашедшего места хлама. По периметру горели костры, на которых сжигали запасы сена и фуража. И едкий дым стелился над землей, дополняя картину разорения и несчастья.
– Так ты, значит, не уходишь, – сказал кто-то, проходя мимо.
Продолжая править лезвие, Дассаскай поднял голову и взглянул на человека, тащившего тяжелый тюк.
– Конечно, ухожу, – ответил он. – Но у меня почти ничего нет. Что толку спешить и суетиться, а потом еще сидеть пару дней, дожидаясь остальных.
– У нас нет пары дней, Темрай ждать не станет, – ответил мужчина, опуская тюк на землю и отдуваясь. – Уходим на рассвете. Кто не готов – остается.
Дассаскай улыбнулся:
– Посмотрим. Думаю, вождь забыл, что такое передвинуть лагерь. Мы ведь стояли здесь не одну неделю: нельзя забросить в мешок то, что накопилось за семь лет.
– Я только повторяю то, что сказал Темрай, – ответил мужчина. – А если хочешь объяснить что-то ему, иди и скажи.
– В этом нет необходимости. – Дассаскай пожал плечами. – Все, что мне нужно, это лишь свернуть палатку, захватить уток, и я готов. Когда у человека нет корней, он может сняться в любую минуту.
Мужчина усмехнулся:
– Да уж, конечно. Послушай, это правда, что о тебе говорят? Ну, насчет того, что ты шпион?
Дассаскай наклонил голову:
– Разумеется. А дергать перья из уток – это только ради удовольствия.
Его собеседник нахмурился, потом пожал плечами:
– А, ладно. Если бы ты был шпионом, то не стал бы в этом признаваться.
– Так ты не считаешь, что я шпион? – спросил Дассаскай.
– Я? – Мужчина задумался. – Ну, не знаю. Люди говорят, что ты шпион.
– Понятно. И как, по-твоему, на кого я работаю? На власти провинции? На Бардаса Лордана?
– Откуда мне знать? – раздраженно ответил мужчина. – На кого бы ты ни работал, толку от этого мало. Темрай кого хочешь перехитрит, вот увидишь.
Надеюсь, что так случится и на этот раз.
Когда мужчина, взвалив тюк, ушел, Дассаскай аккуратно завернул нож в промасленную тряпку и убрал в сумку. Потом вытащил латунную трубочку, вытряхнул из нее листок бумаги и, развернув, положил на колено. Листок был чистым. Оглянувшись и убедившись, что никто не обращает на него никакого внимания, Дассаскай наклонился и выхватил из догоревшего костра обугленную деревяшку. Затем отломил кусочек и провел им по краю листка. На бумаге остался черный след.
Дассаскай не написал имени человека, которому адресовалось письмо, в этом не было необходимости. Письмо увидит только один, и этого одного не надо называть. Послание было короткое и состояло из вопроса:
