На усыпанной пятнами солнечного света опушке Амаса опустился на одно колено возле своего малютки-сына и поправил его руку, державшую лук, показывая, как следует натягивать тетиву.
- Держи левую руку прямее, Алек. Не сгибай локоть, не то заденет тетивой и будет больно.
- Я сам, Папа!
Амаса с гордостью пронаблюдал, как Алек медленно оттягивает тетиву, почти до самого края уха. Левая рука у него ещё немного тряслась – лук был в половину алекова роста, но всё же, делая его, Амаса всё хорошо рассчитал, так что Алек сумел удержать положение в течение нужных секунд.
- Отлично, дитя. Ну, всё, теперь отпусти её.
Алеку было всего шесть, да и тех не дашь, но всё же он достаточно вырос, чтобы начинать учиться. Кто знает, как скоро ему придётся уже самому стоять за себя? Худенький, загорелый, в своей рубахе и этих штанишках, он был, как Амаса, густовлос, белокур и синеглаз, но всё же, чем старше он становился, тем больше в нём проявлялось от матери. Порой, глядя на своего сынка, Амаса ощущал, как сердце начинает обливаться кровью.
Поляна была полна стрекота летних цикад. Этим летом - спасибо быстрой весне - они что-то уж очень рано распелись. То был сезон, когда следовало держать ухо востро. Уже несколько недель кряду они не разжигали ночью костер, пили лишь ключевую воду, питались пропахшим дымом вяленым мясом да кореньями, какие могли найти.
Амаса велел Алеку ещё несколько раз подряд натянуть лук, и только потом вручил ему одну из коротких стрелок, что нарезал для него. Алек сам, без подсказки наложил её на тетиву: малыш был смышлён и проворен, к тому же он сотни раз наблюдал, как это делает его отец. С тех самых пор, как его младенцем привязывали к спине, звон тетивы заменял ему колыбельную.
- Пап, смотри! – Алек снова оттянул тетиву, стрела немного повиляла в его ручонке и понеслась прочь. Опереньем она задела о лук и, просвистев над самой землёй, зарылась в пучке высокой травы.
Амаса вручил сыну ещё одну стрелу.
- Давай-ка ещё раз. Подними руку выше.
Они стреляли, пока руки Алека не стали дрожать так, что он уже не мог сделать ни выстрела, и только после этого отправились проверять силки возле речного берега.
Денёк выдался на славу: уже к полудню у них было шесть шкурок ондатры и мясо, которое можно было навялить впрок. Амаса развесил на деревьях вокруг поляны шкурки мехом вниз и принялся чистить их и скоблить своим ножом и кусочком гладкого рога. Алек же, следуя за ним по пятам, натирал каждую шкурку до суха маслянистыми разваренными мозгами животных.
На остатках костра Амаса приготовил немного ондатрового мяса, затем закопал угли и утоптал ногами следы от кострища.
- Пора двигать дальше, дитя.
Он помог Алеку водрузить на плечи его маленький вещмешок, и повел сына по учебной тропе через густой сосновый лес на другую поляну в полумиле отсюда. Они никогда не оставались на ночёвку там, где проводили день. Если повезет, шкурки за день-два, когда уже будет можно без опаски сюда вернуться, никто не тронет. Как же Амаса скучал по зимнему затишью! Когда охотники Хазадриельфейе сидят по своим домам, а не дышат им спину.
В этом году они с Алеком ушли к югу от Перевала Дохлого Ворона на добрых тридцать миль, но как бы далеко они ни уходили, погоня, кажется, настигала их всюду. До сих пор Амасе удавалось от них уходить, хотя раз-другой он и успевал из укрытия увидеть их лица. Вожак их был серьёзным худощавым мужчиной с волосами, тронутыми сединой. Другие райдеры – обычно их было не меньше десятка – состояли из разновозрастной компании мужчин и женщин. И у всех – отличные луки и длинные мечи. У Амасы же были лишь самодельные ножик и лук. И если когда-нибудь дело дойдёт-таки до рукопашной, он не обманывался относительно своих шансов. Ни в одном из преследователей он пока не опознал никого из родни Ирейи, только что с того? Они охотились за его сыном, и Амаса не питал никаких иллюзий на счёт того, что случится, если их с Алеком когда-нибудь всё же настигнут.
***
Ещё каких-то семь лет назад Амаса не сильно заморачивался всеми этими сказками про Древний Народ, россказнями о путниках, якобы пропадающих без следа, стоит им оказаться слишком близко к Дохлому Ворону. Тропа та шла высоко в горах, до неё было почти не добраться, и, надо полагать, опасность вполне могла стоить жизни безумцам, отважившимся на то, чтобы всё же её разыскать. Что до него, так и у подножия гор было достаточно иных развлечений. Так кому это надо - рисковать своей головой?
Однако той роковой зимой он напал в горах на помёт белой рыси. Всего одной пятнистой шкурки было бы достаточно, чтобы на золото, вырученное за неё, прожить безбедно целых полгода, да ещё хватило бы на новое снаряжение, ну и на женщин - время от времени, да. Он распознал следы полудюжины кошек: должно быть, то была мать с котятами-подростками, и пошёл за ними на своих снегоходах. Шёл он несколько дней, забираясь в горы всё выше и выше, подходя всё ближе к той заветной тропе. Предгорья постепенно стали горами, горы – покрытыми лесом вершинами, возвышающимися на фоне кристальной чистоты зимних небес.
