Пробуждение полностью

Они сидели в гостиной перед портретом Гюстава, задрапированным его шарфом. Над картиной висела его шпага, под нею лежали охапки цветов. Сепенкур испытал почти неодолимое желание преклонить колени перед этим алтарем, на котором, он ясно видел, скоро должны были быть принесены в жертву его надежды.

Над marais дул ласковый ветерок. Он врывался к ним через открытое окно, напоенный сотнями едва уловимых звуков и ароматов весны. Казалось, он напомнил мадам о чем-то далеком, ибо она мечтательно возвела глаза к голубому небосводу. Это побудило Сепенкура к речам и поступкам, от которых он не мог удержаться.

– Вы должны знать, что́ привело меня сюда, – импульсивно начал он, придвигая свой стул поближе к ней. – На протяжении всех этих долгих месяцев я не прекращал любить вас и тосковать по вам. День и ночь меня не оставлял звук вашего дорогого голоса, ваш взгляд…

Мадам предостерегающе подняла руку. Сепенкур схватил ее и сжал в своей руке. Она никак не отозвалась на его порыв.

– Вы не могли забыть, что совсем не так давно любили меня, – с жаром продолжал молодой человек, – что готовы были последовать за мной куда угодно, – куда угодно, помните? И вот теперь я пришел, чтобы просить вас выполнить свое обещание. Просить вас стать моей женой, моей спутницей, моим драгоценным сокровищем.

Мадам внимала его горячим, умоляющим речам, как незнакомому наречию, которого совсем не понимала. Она высвободила свою руку и задумчиво оперлась на нее лбом.

– Неужели вы не чувствуете… неужели не понимаете, mon ami[216], – спокойно молвила молодая женщина, – что сейчас подобная вещь… подобная мысль для меня немыслима?

– Немыслима?

– Да, немыслима. Разве вы не видите, не понимаете, что отныне мое сердце, моя душа, мои мысли, сама моя жизнь должны принадлежать другому? Иначе и быть не может.

– Вы хотите, чтобы я поверил, что вы можете связать свою юную жизнь с мертвецом?! – воскликнул Сепенкур с чем-то похожим на ужас.

Ее взгляд был прикован к лежавшей перед нею горе цветов.

– Для меня мой муж никогда не был таким живым, как теперь, – ответила мадам со слабой улыбкой сочувствия к глупости Сепенкура. – Каждый предмет, который меня окружает, говорит мне о нем. Я смотрю на marais и представляю, как он возвращается ко мне с охоты, усталый и грязный. Я снова вижу, как он сидит в этом или вон том кресле. Слышу его знакомый голос, его шаги на галереях. Мы, как прежде, гуляем вместе под магнолиями, а ночью, во сне, я чувствую, что он тут, рядом со мной. Разве может быть иначе! Ах! У меня много воспоминаний, – воспоминаний, которые будут наполнять мою жизнь, даже если я проживу сто лет!

Сепенкур задавался вопросом, почему она не сняла со своего алтаря шпагу и не пронзила ею его тело. Это было бы бесконечно приятнее ее слов, опаливших его душу подобно огню. Потерянный, истерзанный невыносимой болью, Сепенкур встал.

– Что ж, мадам, – пробормотал он, – мне ничего не остается, как откланяться. Прощайте.

– Не обижайтесь, mon ami, – ласково сказала мадам, протягивая ему руку. – Полагаю, вы едете в Париж?

– Какая разница, куда я еду! – в отчаянии воскликнул Сепенкур.

– О, я лишь хотела пожелать вам bon voyage[217], – по-дружески заверила его молодая женщина.

После Сепенкур провел много дней в бесплодных умственных усилиях, пытаясь постичь эту психологическую загадку – женское сердце.

Мадам до сих пор обитает на байю Сент-Джон. Сейчас она довольно пожилая и очень красивая леди, в адрес которой за долгие годы ее вдовства не прозвучало ни единого упрека. Она до сих пор живет и довольствуется памятью о Гюставе. И раз в году непременно заказывает торжественную мессу за упокой его души.